Глава 1. Письмо из Беловодья
Если бы Мирону Ветрову кто-нибудь сказал, что в свой двенадцатый день рождения он будет стоять посреди двора в драной фуфайке, а его родная тётка — бежать за ним с ухватом наперевес, Мирон бы, наверное, нисколько не удивился. Тётка Дуся и так бегала за ним с ухватом довольно часто. Обычно по четвергам. Почему по четвергам — Мирон понятия не имел, просто так сложилось исторически. Сегодня, на беду, была среда, но повод нашёлся отличный: печка опять взорвалась.
Деревня Борки, притулившаяся на берегу обмелевшей речушки, в этот хмурый сентябрьский день выглядела так, словно весь остальной мир про неё забыл, а она сама была не против. Три десятка покосившихся изб, разбитая грунтовка, которую в распутицу развозило по колено, и вечно пасмурное небо, будто придавленное серой ватой. В такую погоду хорошо сидеть на печи и грызть сухари, но Миронова печь, как мы уже упомянули, взорвалась.
Началось всё тихо-мирно. Тётка Дуся с утра ушла к соседке — лечить расшатанные нервы мятным чаем и разговорами про тяжёлую женскую долю. Мирон остался в избе один. В кои-то веки можно было посидеть в тишине, почитать старый потрёпанный учебник по природоведению или просто помечтать. Но вместо этого он решил растопить печь. По-хозяйски, по-взрослому. Чтобы тётка вернулась и ахнула: «Надо же, племянничек, какой ты у меня молодец, а я-то думала, у тебя руки не из того места растут». Ничего такого она, конечно, никогда не говорила, но Мирон не терял надежды.
Он натаскал из сеней сухих берёзовых щепок, аккуратно сложил их колодцем, как учили ещё в начальной школе на уроке труда, сверху накидал бересты, поднёс спичку. Береста занялась весело, щепки затрещали, и Мирон уже мысленно похвалил себя. Но тут случилось странное.
Пламя в печи вдруг сменило цвет с оранжевого на голубой. Не как у газовой горелки, а совсем другой — глубокий, синий, какой бывает у сумеречного неба в январе. И вместе с этим цветом из топки потянуло холодом. Мирон попятился. Холод нарастал. Пламя вытянулось длинным языком, лизнуло кирпичный свод, и в следующий миг раздался грохот. Печная заслонка вылетела в сени, сбив ведро с водой, а из трубы повалил синий дым с запахом озона и мокрого снега.
Мирон упал на пол, прикрывая голову руками. На него посыпалась сажа, но не горячая, а ледяная, колючая, как сухой снег в метель. Когда он рискнул поднять глаза, печь выглядела так, будто внутри неё разорвалась небольшая петарда: кирпичи пошли трещинами, заслонка лежала в трёх шагах от порога, а ведро перевернулось. Но самое удивительное — на полу вокруг печи расцвели морозные узоры. Тонкие серебристые нити льда разбежались по половицам, словно кто-то дунул на них ледяным дыханием.
