Запах хлорки и дешевого мыла въелся в кожу так глубоко, что казалось, будто он идет изнутри, от самих костей. Витёк сидел на краю жесткой кровати, уставившись в одну точку на потрескавшейся краске противоположной стены. Мыслей не было. Препараты, которыми его пичкали последние одиннадцать месяцев, превратили голову в густой, вязкий кисель.
Иногда сквозь этот туман прорывались вспышки из прошлой, настоящей жизни. Вот он, семнадцатилетний капитан школьной сборной, забивает решающий гол в девятку на областном турнире по футболу. Вот он же сидит за шахматной доской, хладнокровно просчитывая мат в три хода против городского гроссмейстера. Тренеры прочили ему большое будущее. Сильный аналитический ум, реакция, спортивная злость — у него было всё.
Витёк горько усмехнулся, но на лице это отразилось лишь едва заметным подергиванием губ. Сейчас ему было тридцать пять. И последние десять лет он уверенно, шаг за шагом, копал себе могилу.
Всё началось незаметно, с невинных партий в покер в студенческом общежитии. Карты поддавались его математическому складу ума. Появились легкие деньги. А потом пришли они — онлайн-букмекерские конторы. Спорт, который Витёк когда-то любил, превратился в проклятие. Сначала он ставил на фаворитов, потом — чтобы отыграться, затем — просто ради того, чтобы заглушить постоянный, липкий стресс. К двадцати пяти годам спорт закончился. Началась лудомания.
Когда сливаешь за ночь тридцать тысяч, которые занял у матери на лечение зубов, внутри что-то ломается. Чтобы заглушить этот ужас, Витёк начал пить. Водка дарила временное беспамятство, но наутро стресс возвращался, умноженный на дикое похмелье. И рука снова тянулась к телефону — сделать новую ставку, поймать «верняк», вернуть всё назад. Круг замкнулся.
Витёк потерял друзей, нормальную работу, человеческий облик. В тридцать лет он впервые очнулся в палате с решетками на окнах — белая горячка. Потом был второй раз, третий. Психушка стала для него привычным перевалочным пунктом между запоями и игровыми марафонами. Затяжная депрессия, вызванная хроническим стрессом и вечным безденежьем, сожрала его изнутри.
В этот, четвертый раз, его привезли сюда в состоянии полного распада. Он не помнил первую неделю. Врачи, уставшие от постоянного рецидивиста, назначили убойный курс нейролептиков.
— Шахов, на укол, — лениво крикнула из коридора медсестра Галина Петровна. Ее зычный голос эхом разнесся по отделению.
Витёк тяжело поднялся. Ноги были ватными, слушались плохо. Он поплелся по коридору, мимо таких же полуживых фигур в больничных пижамах. В зеркале возле умывальника он мельком увидел свое отражение: бледное, отекшее лицо, потухшие глаза, седая прядь у виска. Настоящий овощ. Человек без будущего, без прошлого, без единого шанса вернуть прежнюю жизнь.
