Луковичка дома и песня-удобрение
Как-то много лет назад мы с моей дочерью пошли ранней весной в яблоневый сад недалеко от того места, где жили. В руках мы несли луковичку. Луковичку дома, а именно — собранные в узелок вещи, которые для нас что-то значили. Плюшевого слона, который уже выглядел так, будто пережил пару апокалипсисов, засушенный цветок из той поездки, где сердце летало выше самолёта, ключ от старого шкафа, носки, ставшие маленькими, но напоминающие о первых шагах ребёнка — и о том, как мы гордо говорили: «Смотри, она идёт!», а она просто падала каждые полметра, но это был очень целеустремлённый падёж.
Мы выкопали яму, положили туда нашу луковичку и прикопали.
— А чем поливают дома? — спросила дочь.
Хм. Я сказала первое, что пришло:
— Пением.
Мы взялись за руки и стали водить над вкопанной луковицей хоровод, напевая, как славно дом будет расти, какой будет красивый и уютный. Наш репертуар был специфическим: смесь колыбельных, рок-баллад и импровизаций — то, что пелось само прямо сейчас. Дочь особенно настаивала на куплете про «больше вкусняшек каждый день»: на таких песнях дом точно вырастет быстрее! — считала она.
Нам с дочкой сильно хотелось иметь собственное жильё — место, где будут лежать наши вещи — не пять лет, не семь, а всегда. Для тех, кто переезжал не меньше семнадцати раз, это большое дело. Я хотела именно дом — как на детских рисунках, с покатой крышей, уютными светильниками окон и пучками трогательных цветов во дворе. С винтовой лестницей, словно вкрученной в небо. Мне нравилось представлять, как я гуляю по нему — вот одна комната с плетёными лампами и кремового цвета занавесками, вот вторая — место тишины с огромным окном в полстены, за которым шуршит свои песни дерево. В моих фантазиях это было не просто дерево, а целый сосновый бэнд.
Мы посадили луковицу и пошли обратно, в маленькую съёмную квартиру, где жили вдвоём. Места было немного, но нам удавалось обжить его теплом. Спали мы на одной кровати, ещё был шкаф со створками, которые добавляли драматизма, когда сами открывались ночью. Три часа утра, ты просыпаешься от грохота, а шкаф стоит с распахнутыми дверцами, будто кричит: «Я тут! Я существую! И у меня есть секреты!»
В кухне было моё рабочее место. Летом голуби заходили прямо внутрь, и я смотрела, как они топчутся по столу с ошарашенным видом, будто сами не понимали, как сюда попали. Один из них однажды даже сел на клавиатуру и напечатал что-то вроде «трррк-рррк» (такой философский трактат в одном предложении).
Мы умели радоваться, несмотря на очень маленькую территорию, данную нам в распоряжение. Когда начинались снегопады, мы надевали смешные вещи — я в старом свитере-рубище, который выглядел так, будто его вязали в состоянии глубокого экзистенциального кризиса, дочь в костюме единорога, который уже не налезал, но она отказывалась с ним расставаться, и включали музыку. Танцевали перед окном, где шёл снег, словно это были лучи на божественном танцполе.
