Ночью в Межевом тупике появился новый житель. Странное время для визита, но ещё страннее был сам факт: все в округе давно считали дом в конце улицы безнадёжно заброшенным. Да и домом-то это сооружение можно было назвать с большой натяжкой — сплошные руины. И тут, в тишине, появляется он. Бледный, как полотно. Слишком бледен.
Ян Умбра. Обычно у его братии есть некий шарм, готическая эстетика, сдержанная элегантность аристократа. Но Ян — явление иного порядка.
Двадцать лет назад он был живым. Обычным парнем. Мечты, дорога, ветер. А потом всё кончилось — глупо, нелепо, слишком рано. «Я ведь ничего не успел», — успел подумать прежде, чем темнота сомкнулась. Другой бы на его месте так и ушёл — с этой отчаянной мыслью. Но Яну выпал билет на второй шанс. Старый вампир узнал в нём что-то своё — старую боль, которую носил в себе десятилетиями, — и вытащил с того света.
Ян стал вампиром, но внутри остался собой. Любовь к рок-музыке и байкерской экипировке никуда не делась. Ярко-красные дреды (в тон алому цвету глаз), кожаные штаны, тяжёлая цепь на поясе, майка, россыпь татуировок и берцы. На фоне этого кричащего образа бледность кожи смотрелась почти вызывающе.
— Ну здравствуй, халупа, — произнёс Ян, переступая порог. — Теперь я буду тут жить.
Дом встретил его запустением. Окна заколочены или напрочь выбиты. Краска облупилась, потрескалась и облезла, обнажая голую старую древесину. Внутри пахло пылью, а кое-где виднелись следы пребывания особо наглых вандалов. Но сам дом оказался на удивление крепким.
Сумку бросил у входа. На кухне обнаружились две двери: одна вела на заросшую веранду и дальше, в то, что когда-то было задним двором, вторая — в подвал. Ян толкнул створку. Вниз уходила темнота. Пыльно, по углам — густая паутина, но сухо.
— Бинго! — осклабился он. — Спальня.
Он сгонял к байку, выволок из мото-прицепа добротный гроб чёрного дерева, вернулся в подвал и водрузил его точно по центру.
— Заселение завершено, — объявил Ян пустоте. — Теперь перекусить и на боковую, пока не рассвело.
Вернулся к сумке, выудил пакет с донорской кровью, оторвал клапан. Пил неторопливо, с любопытством оглядывая новые владения. Взгляд зацепился за разбитую фоторамку — валялась у стены стеклом вниз. Поднял, вытащил снимок. С пожелтевшей бумаги на него смотрела пожилая женщина. Кресло-качалка, веранда — та самая, только в те времена, когда дом ещё дышал. В её лице читалось что-то умиротворяющее, доброе, почти уютное. Перевернул фото. На обороте: «Илифа за 4 дня до…»
— Ну что ж, Илифа, — произнёс он негромко. — Спи спокойно. Я присмотрю за твоим домом.
