Глава 1. Обычный день в Вербовке
Вербовка просыпалась медленно, будто нехотя, — так просыпаются города, которым нечего ждать от нового дня, кроме того же, что было вчера. Туман ещё держался в низинах у реки, цеплялся за ивовые заросли, из которых город и получил своё имя, и пах он не утренней свежестью, а сырой землёй и чем-то едва уловимо металлическим — привычный, никем уже не замечаемый запах близости Раздела.
Ясна знала этот запах с рождения. Знала так же хорошо, как знала, что хлеб у пекаря Радима черствеет к полудню, а колокол на сторожевой башне звонит дважды в час — не потому, что кто-то следит за временем, а потому что звонарь боится тишины больше, чем лишней работы.
— Ты меня вообще слушаешь? — Милка ткнула её локтем в бок, не отрываясь от прилавка с лентами. — Я говорю, красную возьму или синюю?
— Синюю, — сказала Ясна, не глядя.
— Ты даже не посмотрела!
— Мне и не нужно смотреть. Ты всегда берёшь синюю, жалуешься, что тебе не идёт, и через месяц покупаешь такую же.
Милка фыркнула, но синюю ленту всё же взяла — расплатилась двумя мелкими монетами и тут же вплела её в косу, не отходя от прилавка, рассматривая своё отражение в начищенном медном блюде, которое торговец держал специально для таких, как она.
Рыночная площадь Вербовки была небольшой, но по утрам многолюдной: сюда стекались и городские, и те немногие семьи, что ещё держали хозяйства на самой окраине, у пограничных полей, откуда до видимой полосы Раздела было меньше получаса ходьбы. Разговоры здесь текли ровно, привычно — цены на зерно, слухи про новую подать, чья-то свадьба, — и лишь изредка, будто случайно, кто-то ронял в разговор слово «Мороки», и все на миг замолкали, а потом снова возвращались к зерну и подати, потому что жить с оглядкой на разлом каждую минуту было попросту невозможно. Вербовка давно научилась бояться дозированно — иначе бы никто здесь не выжил дольше сезона.
Ясна помогала матери Милки на пекарском развале с раннего утра — привычка, оставшаяся с тех пор, как самой Ясне некому стало помогать дома. Дом у неё, впрочем, ещё оставался: маленький, наполовину пустой, с холодной с прошлой зимы половиной очага, — но назвать его домом в том смысле, в каком это слово произносила Милка про свою большую, шумную семью, у Ясны не поворачивался язык. Дом был там, где были родители. Родителей забрал Раздел одиннадцать лет назад, когда Мороки в последний раз прорывались настолько далеко, чтобы дойти до самой Вербовки, — и с тех пор слово «дом» для Ясны означало просто крышу, под которой она спала.
