Илья Морозов вжался в кирпичную стену и не дышал. За слуховым окном — узкой прорезью на уровне асфальта — кто-то остановился.
Тень легла на тротуар и замерла. Секунду назад там никого не было.
Небо наливалось густой синевой, будто кто-то вылил в него чернила, и они медленно расползались по куполу, стирая последние оттенки заката. В этой синеве осталась только холодная, равнодушная тяжесть. День окончательно проиграл ночи.
Каждый шорох снаружи бился в груди тупой болью. Ветер шевелил обрывок пакета — Илья вздрагивал. Скрип металла вдалеке. Чей-то сдавленный крик, оборвавшийся на полуслове. Потом — низкий, утробный рык, от которого волоски на затылке вставали дыбом. Ногти впились в ладони, оставляя на коже тонкие полумесяцы, почти незаметные в темноте, но остро ощутимые. Ему хотелось зажмуриться и проснуться, но реальность цеплялась за него холодом сырого подвала и этой узкой щелью, через которую он видел, как рушится мир.
Сырость пропитала одежду насквозь — он не помнил, когда именно. Может, в первые минуты, когда ввалился сюда и рухнул на бетонный пол, а может, позже, когда время перестало существовать и осталось только ожидание. Подвал дышал на него затхлым воздухом, тяжёлым от пыли и плесени, и в этом дыхании не было ничего живого. Илья почувствовал, как пальцы начали мёрзнуть — медленно, по одному, будто холод забирался под кожу с кончиков и полз выше, к запястьям, к локтям. Он сжал и разжал кулаки. Раз. Другой. Нужно было чувствовать руки — они ещё пригодятся.
Где-то наверху, в мире, который ещё вчера назывался нормальным, разбилось стекло. Звук был коротким и чистым, как звонкий аккорд посреди какофонии, и от этой чистоты стало ещё страшнее. Потом — тяжёлый грохот, будто кто-то выломал оконную раму целиком, и следом — визг, оборвавшийся так резко, что Илья понял: тот, кто кричал, уже был мёртв. Он закрыл глаза и сосчитал до пяти. Это помогало в детстве, когда просыпался от кошмара. Не помогло. Кошмар никуда не делся, потому что он не спал.
Выстрел — резкий, чужой — ударил по ушам. Городской шум, прежде казавшийся фоном, рассыпался на отдельные фрагменты: шорохи, хрипящие звуки, торопливые шаги. Улица ожила и металась. Илья отступил вглубь подвала, стараясь слиться с темнотой. На мостовую легли удлинённые тени от садящегося солнца, которое ещё цеплялось за горизонт. Шаркающие шаги удалялись к месту выстрела. Каждый удар по мостовой отдавался внутри глухим эхом.
«Они повсюду». Мысль мелькнула и осела в сознании тяжёлым грузом. «Главное — не шуметь, иначе мне хана».
