Дорога, извиваясь, словно издыхающая змея, последний раз выползла из цепких объятий чахлого, искорёженного северными ветрами леса, где кривые стволы деревьев, покрытые мхом и лишайником, напоминали скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к небу в немой мольбе, и устремилась вниз, к реке, где в туманной, зыбкой дымке, сотканной из испарений гниющих болот и дыхания самой земли, проступали очертания Морвена — города, чьё имя она впервые услышала ещё в детстве, сидя на коленях у отца, и чьи мрачные легенды с тех пор неотступно преследовали её воображение, подобно навязчивому кошмару, от которого невозможно пробудиться. Лиара остановила усталую, измученную долгой дорогой лошадь, чьи бока тяжело вздымались от усталости, а из ноздрей вырывались облачка горячего пара, мгновенно растворяющиеся в промозглом, пропитанном влагой воздухе, и дала себе короткую передышку, позволяя взгляду впервые охватить целиком тот город, о котором она столько размышляла, столько спорила и столько слышала в рассказах отца, чей голос, надломленный болезнью и разочарованием, до сих пор звучал в её памяти, словно эхо далёкого колокола, возвещающего о приближении чего-то неотвратимого.
Рассказы эти, приправленные тоской по утраченному величию, по тем временам, когда их семья занимала достойное место среди учёных мужей и целителей, и желчью несбывшихся надежд, которые рушились одна за другой, словно карточные домики под порывами безжалостного ветра судьбы, рисовали в её воображении место, где древняя мудрость спорит с людской алчностью, где камень мостовых помнит поступь королей и стоны еретиков, сжигаемых на площадях, и где за каждым углом притаилась тень, готовая поглотить неосторожного путника. Реальность же, представшая перед ней с этого продуваемого всеми ветрами холма, оказалась куда более суровой, куда более откровенной в своей неприглядности и куда более пугающей, чем все те истории, которые она слышала раньше.
Морвен не был прекрасен, и это было первое, что она поняла, глядя на раскинувшуюся перед ней панораму. Он был огромен, невероятно огромен, тяжёл и болен, словно древнее чудовище, поражённое неизлечимым недугом, которое, несмотря на свою немощь, всё ещё способно внушать ужас одним своим видом. Город распластался по обоим берегам мутной, свинцово-серой реки, которую местные называли Тарной, и казался гигантским каменным наростом, злокачественной опухолью на теле истерзанной, измученной земли, которая, казалось, стонала под его непомерной тяжестью. Первое, что бросилось в глаза и что невозможно было не заметить, — это стены. Они были чудовищны, поистине чудовищны в своём циклопическом величии. Не просто высокие, а непомерные, давящие на само небо, словно стремились продавить его своей каменной массой, сложенные из почерневшего от времени, копоти и бесчисленных пожаров камня, грубого, шершавого, циклопической кладки, какую не встретишь в постройках нынешнего века, ибо секреты древних строителей были утрачены вместе с их создателями. Стены эти не сулили защиты, они грозили пленом, и это ощущение возникало мгновенно, стоило лишь бросить на них первый взгляд. Они вздымались над рекой, над крышами домов, над самой жизнью, отсекая город от остального мира, и, казалось, даже ветер, свободный, не знающий преград ветер, не мог свободно перелететь через их зазубренные, словно обглоданные зубами неведомого исполина, верхушки, увенчанные кое-где полуразрушенными сторожевыми башенками, которые выглядели столь же древними, как и сами горы на горизонте.
