Пролог. Формула одиночества
Она родилась в тот самый день, когда умерла её бабушка. Или, может быть, бабушка умерла в тот самый день, когда родилась она — в зависимости от того, с какой стороны смотреть на стрелу времени. Маша никогда не знала этого наверняка, потому что в её семье не принято было говорить о смерти, а о рождении говорили только в контексте «девочка, пять килограмм, кричала так, что в роддоме погасли лампочки».
Лампочки, кстати, погасли не из-за перепада напряжения. В тот день в роддоме действительно случилась авария на подстанции, и на десять минут весь район погрузился во тьму — ровно настолько, чтобы медсёстры успели зажечь свечи, а новорождённая Маша успела сделать первый вдох в мире, где электричество оказалось слабее её крика.
«Она будет необычной, — сказала акушерка, держа в руках мокрый, тёплый свёрток. — Такие дети или становятся гениями, или всю жизнь ищут, куда бы деть свою энергию».
Маша стала и тем, и другим.
***
В детстве она была не Машей-Замарашей, а просто Машей — девочкой с огромными карими глазами и вечно растрёпанными косичками, которые мама заплетала каждое утро, а Маша распускала к обеду, потому что тугие резинки мешали думать. Она думала всегда — даже когда спала. Ей казалось, что сны — это просто продолжение дневных мыслей, только на другом языке, который она пока не выучила, но который чувствовала кожей.
Первый раз о неопределённости она узнала в семь лет, когда отец показал ей фокус с монеткой. Он подбросил монету в воздух, поймал её и спросил:
— Орёл или решка?
— Орёл, — сказала Маша, не глядя.
Он разжал ладонь — там была решка.
— Как ты угадала, что я скажу «орёл», но при этом знала, что будет решка? — спросил он, удивлённо приподняв бровь.
— Я не угадала, — ответила Маша, глядя на монету так, будто видела её впервые. — Монета ещё не упала, когда я говорила. Она была в воздухе. И она была и орлом, и решкой одновременно. Ты просто сделал так, что она стала решкой, когда ты её поймал.
Отец засмеялся, но смех был каким-то невесёлым. Он был инженером-строителем, любил бетон и сталь, всё, что можно измерить рулеткой и взвесить на кране. Слова дочери — про монету, которая одновременно и орёл, и решка — показались ему странными. Он тогда не знал, что через пятнадцать лет его дочь будет доказывать теорему о квантовой запутанности перед профессорами, а пока просто пожал плечами и сказал:
— Выдумщица ты моя.
Маша не обиделась. Она уже привыкла, что взрослые не понимают её. Они видели мир как одно, а она — как другое. Для неё стол был не просто деревянным прямоугольником, а скоплением атомов, которые никогда не касаются друг друга, а только колеблются в бесконечном танце электронных облаков. Для неё свет в лампочке был не просто жёлтым, а потоком фотонов, каждый из которых имел свою историю. И когда она смотрела на небо, она видела не просто звёзды — она видела время, искажённое расстоянием, и свет, который шёл к ней миллионы лет, чтобы умереть на её сетчатке в одно мгновение.
