Глава 1. Четыре месяца сроку
Я тридцать один раз заканчивал кампанию и одиннадцать раз участвовал в том, что за этим следует.
И вот что я вынес из этих одиннадцати раз: конец войны — самая опасная часть войны.
Пока идёт кампания, у командующего есть противник, задача и время, и все три величины измеримы. Как только начинаются переговоры, противник перестаёт быть противником и становится стороной, задача перестаёт быть задачей и становится позицией, а время, единственное, чем я всегда воевал, перестаёт принадлежать кому бы то ни было и начинает принадлежать тем, кто дальше всех от фронта.
Я знал это заранее. Я даже, помнится, объяснял это штабу на второй неделе после Гердана, довольно складно, с примерами.
И всё равно попался, и попался в первый же месяц, потому что знать заранее и быть готовым — это, господа, две разные вещи, и вторая не выводится из первой ни при какой сообразительности.
Указ о производстве пришёл на двадцать четвёртые сутки после занятия Гердана.
Пухов принёс его вместе с обычной почтой, и я в первый момент не понял, что это, потому что читал в тот час сводку по регенерационным картриджам и был занят мыслью о том, что первое производство на Астрахани-Дальней даёт брак в двадцать один процент.
«Контр-адмирал Нахимов Дмитрий Александрович производится в вице-адмиралы за отличие, с назначением командующим Северным направлением».
Я прочёл, положил и вернулся к картриджам.
Через минуту поднял голову.
Пухов стоял.
— Семён Семёнович, вы почему стоите?
— Потому что я, господин вице-адмирал, — сказал Пухов, — двенадцать лет писал рапорты о недостачах и один раз в жизни хочу постоять, пока начальство читает указ.
— Садитесь.
— Не сяду, — сказал Пухов. — Я, извините, ещё и поздравлю. Один раз, коротко, и больше не буду весь год.
— Поздравляйте.
— Поздравляю, — сказал Пухов и сел.
Штофу я объявил сам, потому что иначе он объявил бы себе сам и с музыкой.
— Карл. Указ пришёл. Производство.
Штоф встал, вытянулся и произнёс с чувством:
— Ваше превосходительство!
— Не начинайте.
— Ваше превосходительство, — сказал Штоф с ещё большим чувством, — я двадцать лет вру профессионально, и вот вам чистая правда: это первое обращение за всю мою службу, которое мне приятно произносить. К прочим превосходительствам я обращался по нужде.
— Карл.
— Молчу, ваше превосходительство.
Он не молчал три недели.
Марфа Игнатьевна отреагировала иначе.
Она пришла на второй день, поставила на стол тарелку и сказала:
— Ешь.
— Марфа Игнатьевна, я обедал.
— Ты обедал в одиннадцать, а сейчас пятый час, — произнесла она. — Митенька, я тебе одно скажу и уйду. Тебя нынче произвели, и все ходят радуются, и правильно. А я вот на что смотрю: у тебя за месяц лицо стало серое. Ты войну кончил и думаешь, что теперь легче. А тебе не легче, я вижу.
