Сказывают, давно это было. Так давно, что и те, кто сказывал, уже в земле лежат, а их сказывания — как угли в остывшем кострище: тронешь — обожжёшься, а тепла уже нет.
Я не была там. Я только слышала. Но слышала от тех, кому верить можно.
Чёрный лес стоял стеной. Не то чтобы деревья в нём были черны — нет, сосны как сосны, ели как ели. Но оттого ли, что солнце туда не заглядывало, оттого ли, что люди обходили его стороной за версту, — только казался он тёмным даже в полдень. И зверь в нём жил не тот, что в других лесах. Волки там выли так, что кони на дороге храпели и рвали повод.
В ту ночь они выли особенно.
Телега скрипела по корням. Мужик на облучке — широкий, борода в две пряди, руки в саже — натягивал вожжи и оглядывался. Позади, в телеге, лежала его жена. Живот у неё поднимался горой, лицо блестело от пота.
Они бежали из города. Не от беды — от набега. Пришли чужие, с огнём и железом, и мужик дрался, пока мог. Говорят, двоих зарубил топором у самых ворот, а потом вспомнил про жену — и бросил всё. Погрузил её в телегу, хлестнул коней. За ними гнались. Двое. Он их встретил на узкой дороге, где не развернуться, и порубил обоих. Сам потом не помнил, как. А люди сказывали — и так, и эдак, кто во что горазд. Только в одном сходились: живым он оттуда вышел, и жену вывез, и дочь.
А кони несли дальше. И свернули не туда.
Лес принял их тихо. Слишком тихо, если подумать. Ни ветка не хрустнула, ни птица не вскрикнула. Только волки — далеко, за стволами — вдруг смолкли все разом. И снег пошёл — ранний, редкий, — хотя до зимы было ещё далеко. Мужик потом говорил, что кони сами встали, как вкопанные, и не шли дальше, хоть ты их режь.
— Слышь, — сказал он, оборачиваясь.
Жена не отвечала. Она кусала рукав, чтобы не кричать. Роды начались.
Он принял дочь на руки. Руки у него были в крови — чужой, своей, теперь уже и её, родильной, — и он держал её неловко, как держат горящий уголь, который нельзя уронить.
Девочка не кричала.
Только глаза открыла — серые, ясные, будто и не младенческие вовсе. И посмотрела на него. Мужик потом клялся, что она посмотрела осмысленно, будто спросила что-то. Но, может, и померещилось. Кто его знает, что чудится человеку в чёрном лесу ночью.
А волки замолчали.
Не сразу — постепенно. Сначала один, самый дальний, оборвал вой на полувздохе. Потом другой. И стало так тихо, что слышно было, как снег — ранний, редкий — шуршит по прошлогодней листве.
Жена подняла голову.
— Мать, — сказала она хрипло. — Мать приходила.
Мужик нахмурился.
— Какая мать? Твоя в земле давно.