Глава 1.
Арес проснулся от того, что маховик дышал ему в лицо.
Это было неправильно. Маховик — это девятьсот метров закалённой стали, восемь лопастей по сто двадцать тонн каждая, пятьдесят три оборота в минуту и температура подшипников, от которой плавится медь. Арес знал эти цифры лучше, чем количество пальцев на собственных руках. Он выучил их в восемь лет, когда смотрители впервые привели его в шахту и сказали: «Смотри, щенок. Это твой бог. Он кормит тебя, он поит тебя, он даёт тебе воздух. Если он остановится — ты умрёшь через семь минут».
Маховик не имеет лёгких.
Но сегодня, лёжа на своей койке из прессованной стружки (пружины давно проржавели, и каждое движение сопровождалось жалобным скрипом), Арес слышал ритм. Не ровный гул вечного вращения, который он помнил с детства, — тот самый инфразвук, от которого у новичков три дня идёт кровь из носа, пока их внутренние органы не привыкнут вибрировать в такт. Не низкое, утробное рычание, когда маховик набирает обороты перед пиковыми нагрузками. И не тот болезненный, с металлическим призвуком скрежет, который он слышал два года назад, когда лопнул верхний подшипник и двести человек с этажа 9 200 сгорели заживо, потому что система аварийного охлаждения не сработала.
Сегодня маховик издавал звук, которого Арес не слышал никогда за пятнадцать лет работы.
Вдох. Долгий, тягучий, словно гигантские меха раздуваются где-то глубоко под полом. Воздух в комнате качнулся. Тонкая струйка пара, сочившаяся из трещины в трубе отопления, наклонилась влево.
Задержка. Три секунды полной тишины. Даже привычный гул стих. В этой тишине Арес услышал, как бьётся его собственное сердце — редко, тяжело, как кузнечный молот.
Выдох. Рывок воздуха в обратную сторону. Пар наклонился вправо. Пол под койкой едва заметно прогнулся.
Вдох. Задержка. Выдох.
Как будто гигантский зверь внизу, под его этажом, ворочался во сне и никак не мог найти удобное положение.
— Ты тоже слышишь? — прошептал сосед справа.
Его звали Сорок-Третий. Арес не знал, какое имя было у Сорок-Третьего до того, как его превратили в номер. Никто не знал. В «Горизонте» прошлое — это роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые. Сорок-Третий работал сварщиком на этаже 9 800, заделывал трещины в корпусе внешней стены. Говорили, что он видел настоящий свет — тот, что снаружи, сквозь разрыв обшивки. Говорили, что после этого он перестал спать по ночам и всё время шептал что-то про «небо, которое не из ламп».
Арес не верил слухам. В «Горизонте» слухи — это яд. Они начинаются с безобидного «ты тоже слышишь?», а заканчиваются на этаже 4 000, в «Глубинной очистке», где из людей выпаривают воду до состояния сухой мумии.
