Глава 1. Рождение Первого Блика
Каменистая почва Южного склона неохотно поддавалась старой лопате. Девятнадцатилетний Лука навалился всем весом на потрескавшийся ясеневый черенок, чувствуя, как сквозь подошвы стоптанных кожаных поршней пробивается сырая глубинная прохлада. Земля здесь была скупой, злой, полной серых известняковых осколков, которые то и дело с противным визгом черкали по зазубренному лезвию инструмента.
Каждый вдох давался с трудом. Воздух в конце апреля еще пах колодезным льдом и прелой прошлогодней травой, но полуденное солнце уже начинало припекать затылок сквозь выцветший льняной капюшон. Парень остановился, тяжело дыша, и вытер лоб тыльной стороной ладони. На левой руке тупо ныл глубокий порез — следствие утренней оплошности, когда он наспех правил плуг в сарае. Рана припухла, её края смешались с серой въевшейся грязью, и она всё еще кровоточила. Лука поморщился, когда изъеденное временем дерево черенка с новой силой впилось в сочащиеся края свежей раны. Сжав зубы, парень навалился на инструмент всем весом, и зазубренное железо с хищным хрустом въелось в глубь каменистой плоти земли, намертво застряв среди серой известняковой кости. Навалившись на черенок всем телом, он с хрустом загнал зазубренное лезвие глубоко под корни сорняков, заклинив его между серыми известняковыми обломками. Металл жалобно звякнул. Парень оставил инструмент торчать в этом упрямом, намертво спрессованном пласте окаменелой грязи, и, наконец, выпрямился, чтобы оглядеться.
Это были его владения. Небольшой, покосившийся от свирепых осенних ветров хутор на вершине холма — сиротливая мазанка с просевшей замшелой крышей, обнесённая изгородью из дикого плитняка. Смысл этой каторжной работы казался призрачным: ровно через три недели, когда багровое марево аномалии у горизонта станет плотнее, на холм поднимется староста в сопровождении конных клеймёных приставов от графа фон Редена.
Парень снова взялся за черенок. Шаг. Нажим. Скрежет. Каменистый склон неохотно отдавал каждый дюйм, словно Искажение сковало саму землю. Но Лука упрямо продвигался вперёд, пока металл лопаты на четвертом десятке борозд глухо, вязко не наткнулся на что-то плоское.
Звук вышел сухим, коротким — будто лезвие ударило по вековой кости или окаменелому дереву. Он опустился на колени прямо в мягкую грязь, не жалея поношенных штанов, и начал разгребать пальцами серые комья. Под слоем дерна показался угол потемневшей от сырости, почти окаменевшей кожи. Это был свёрток размером чуть больше человеческой ладони, туго перетянутая выцветшим ремнем. Пряжка на нем была круглой, из непонятного серого сплава, покрытая зеленоватым налётом времени, и едва заметными, стертыми руническими насечками.
