ГЛАВА ПЕРВАЯ: ОГОНЬ И КАМЕНЬ
1.
Первый запах пришёл ещё до рассвета – сладковатый, вкрадчивый, как запах печёных яблок из чужой печи. Юрий проснулся не от крика, а от этого запаха. Он лежал в темноте, слушая, как тикают стенные часы – тяжёлые, с маятником, доставшиеся от деда-смотрителя. Тик-так, тик-так. А между ударами вползал тот самый чужой запах. Он сел на кровати, босые ноги коснулись холодного пола. За окном, в узкой щели между ставнями, пульсировало нездоровое зарево – не утреннее, а рыжее, беспокойное.
На лестничной площадке уже стояла Анна. Не в ночной рубахе, а полностью одетая – в тёмном платье, поверх – кофта, на голове платок, завязанный под самым подбородком узлом, каким завязывают только перед долгой дорогой или бедой. В руках она держала узел из скатерти.
– Твои часы врут, – сказала она, не глядя на него. Голос был ровный, без дрожи. – Не пятый час, а конец третьего. Огонь искажает время. Он его пожирает.
Они не были ничем связаны, кроме тонкой нити соседства в деревянном двухэтажном доме в Заречье. Юрий – подмастерье в кузнице у старика Прокофья, Анна – помощница у попадьи Марии из церкви у Каменного моста. Они встречались на узкой, в две доски, лестнице, кивали друг другу, иногда обменивались не словами, а жестами: он подкидывал в её ведро с углём пару хороших поленьев; она оставляла у его двери глиняную миску с щами или пирогом с рыбой. Между ними висела невысказанная тишина, которая могла бы однажды стать разговором, но не стала. Теперь, похоже, и не станет никогда.
На улице царила странная, сонная паника. Люди выносили вещи, но делали это молча, будто под гипнозом. Женщина тащила за ножку перевёрнутый табурет. Старик нёс клетку с чижиком. Ребёнок плакал, прижимая к груди половину буханки чёрного хлеба. Грохот был отдалённый, как гром за горами, но воздух уже дрожал от жара.
– Бери, – сказала Анна, сунув ему в руки свой узел. В нём что-то звякнуло – наверное, тот самый медный таз, в котором она полоскала бельё. – Мы идём на мост. Каменный. Огонь воды боится.
Они пошли, вливаясь в медленную, похожую на похоронную процессию, реку людей. Юрий нёс узел и смотрел на спину Анны – прямую, негнущуюся. Казалось, она не бежала от огня, а вела его куда-то за собой. На мосту, сложенном из грубых серых валунов, стало чуть легче дышать. Ветер дул с реки, гнал на город дым, но здесь, на середине арки, была прослойка чистого, холодного ночного воздуха. Люди садились прямо на камни, ставили рядом свой скарб и смотрели, как горит их жизнь.
Их Заречье пылало. Не отдельные дома, а вся ткань района – бани, амбары, колодцы, заборы, скворешники. Пламя перекидывалось с крыши на крышу, как бешеный рыжий зверь, играющий в салки сам с собой. Юрий увидел, как рухнула крыша их дома. Не обвалилась, а именно рухнула – внутрь, испустив фонтан искр, похожих на золотых пчёл. Вместе с крышей рухнуло что-то и в нём. Он опустился на корточки, уткнув лоб в холодный камень парапета. Не плакал. Прото смотрел в камень, пытаясь найти в его шероховатой поверхности ответ на вопрос, которого даже не мог сформулировать.
