Я не думала, что письмо, связанное с бабушкой, способно причинить такую боль. Наши и без того редкие переписки не могли похвастаться близостью, которой мне не хватало последние месяцы. Уже долгое время она вела затворнический образ жизни и с каждым разом делилась со мной новостями все меньше. Оттого каждое письмо из ее поместья радовало меня. Но это письмо было не от нее. Отправителем значился нотариус, и первые же строки выбили воздух из легких.
Я с трудом дочитала до конца.
«Она скончалась».
Слова впечатались в сознание. Мир остановился. Слезы застилали глаза, строки расплывались, точно отражение в луже после дождя. Руки дрожали. Реальность истончилась, сделалась хрупкой и зыбкой — и в этой зыбкости не за что было ухватиться. Как все оборвалось так внезапно? Как теперь жить без ее писем, без неторопливых рассказов о саде, о малых радостях, которые она умела превращать в нечто значительное?
В мысли тут же ворвались жестокие картины: последняя наша встреча была полтора года назад, и теперь осознание, что мы больше никогда не увидимся, выбивало землю из-под ног. В груди больно щемило от жестокого осознания безвозвратности времени.
Стоило закрыть глаза — передо мной возникало ее лицо: светлое, спокойное, с мягкой, почти заговорщической улыбкой. Сердце сжималось, мысли утекали в глухую темноту. Я пыталась вспомнить ее голос, тихий смех, но воспоминания казались далекими, будто уже не моими. Я чувствовала себя потерянной, как лодка, сорвавшаяся с якоря.
За окном жизнь продолжалась, но для меня поблекла. Краски потускнели, даже солнце, пробивавшееся сквозь облака, казалось чужим и холодным. Я сидела у камина в гостиной, в кресле, обитом темно-синим бархатом цвета ночного неба, — бабушка называла этот оттенок «достойным королей». Огонь мерцал, точно сочувствуя, но согреть не мог.
В соседней комнате, где дверь была приоткрыта, я слышала голоса родителей. Они не знали, что я здесь, и говорили громче, чем следовало. Мне не следовало подслушивать, но любопытство взяло верх: я тихо подкралась к двери, желая расслышать, о чем они говорят.
— Нет, Филип, — произнесла мать, не поднимая глаз от шитья. Пальцы ее замерли, так и не пронзив ткань иглой. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, и кружевной воротник, казалось, душил ее; она машинально потянула его вниз, но жест вышел резким, почти нервным. — Мы продадим дом. Я не желаю слышать ни о какой летней резиденции.
Отец стоял у камина, и пламя рисовало на его лице тревожные тени. Бокал бренди в его руке был почти нетронут — он держал его не для питья, а как вещь, за которую можно ухватиться, когда слова даются с трудом. Обычно уверенное, почти надменное выражение его лица сменилось напряжением: он не смотрел на жену, точно вслушивался в далекий, неясный гул собственных мыслей.
