Солнце поднималось. Или садилось. Или снова поднималось. Или снова садилось. И так каждое утро, которое становилось вечером. И лучи его меняли цвет с ядовито-оранжевого на оранжево-серый, а потом обратно. Но всё же иногда наступала ночь, тихо, беззвучно, как невидимые перья, скользящие на ветру над пыльным асфальтом.
– Лиза, Лиза, – пробубнил спросонья Теплёв, вдруг дёрнулся в кресле и ударился согнутыми пальцами о крышку бардачка.
– Спокойно, – Веренигин схватил напарника за плечо.
– Лиза танцует… Танцует, – прошептал тот из густой дремоты. – А-а! – Он воскликнул от боли, отпрянул в сторону и заметил в руке Веренигина инъектор. – Что ты делаешь?
– Что и обычно. Тихо.
– Ты опять колешь мне эту дрянь? Ты… зачем… ты…
– Сейчас полегчает, всего четверть ампулы. Спокойно.
– Лиза танцует… танцу… Ли… – Теплёв обессилено согнулся, уронив голову на пластмассовую панель.
Веренигин аккуратно вернул напарника обратно на спинку кресла, дотронулся пальцами до его шеи и мысленно сосчитал:
– Один, два, три, четыре.
Затем он щёлкнул замком бардачка, опустил крышку и достал продолговатый диктофон с исцарапанным корпусом и засохшими каплями серой грязи, застывшими в решётке динамика.
Щёлк.
Пружина под кнопкой сжалась, и тусклая жёлтая лампочка загорелась возле разбитого табло. Веренигин поднёс диктофон к уху и замер.
– Пш-ш-ш. – Из динамика донеслось монотонное шипение.
Он тяжело выдохнул и выключил диктофон. Впереди возле дверей в продуктовый магазин раскачивалась на проволоке металлическая вывеска. Иногда она звонко ударялась о стену, но этот звук Веренигин не слышал. Он его уже не замечал.
Щёлк.
– Меня зовут Андрей Веренигин. Я… – Голос его на мгновение исчез, захлебнулся. – Ох, как же я устал всё это записывать. В который раз? В тысячный? В двух-трёх-четырёхтысячный? Уже не помню. – Он закрыл глаза. – Проклятье, я каждый раз надеюсь, что запись сохранится. Но проходит день. И я снова здесь, в старом лансере. Рядом Теплёв. Бубнит про эту свою Лизу. А я включаю чёртов диктофон, а на нём лишь шипение. Ха! – Вдруг злобно ухмыльнулся Веренигин. – Я уже это записывал. Слово в слово. Но вы точно мне не поверите. Никто из вас! Потому что никто из вас не услышит эту запись. Никто. А, плевать!
Он выключил диктофон и бросил его на колени. Теплёв всё ещё был без сознания, лишь его грудь чуть поднималась и опускалась в старом автомобильном кресле.
Щёлк.
– Прошу прощения за мою несдержанность, – Веренигин попробовал говорить ровнее. – Нам ведь теперь выдают антидепрессант. Помогает не свихнуться окончательно. Хорошая штука. Рубит сразу. Забываешь, что день теперь один и тот же. Один и тот же обдолбанный день! Хм… Как же вам объяснить? Вас пока нет. Вы пока здесь, со мной, в этом диктофоне. Проживаете этот день, один и тот же день. Но завтра…. Рано или поздно должно наступить завтра. И тогда запись уцелеет. И тогда… тогда она будет доказательством, что мы не свихнулись. Все мы… Что каким-то образом застряли в этом дне. И проживаем его в тысячный раз.
