Здесь нет героев. Есть люди, которые сделали выбор. И те, за кого выбор сделали.
Здесь нет правильных ответов. Есть только вопросы, которые не дадут покоя.
Здесь нет спасения. Есть только цена, которую платят другие.
Если вы ищете надежду — закройте книгу. Её здесь нет.
Если вы готовы смотреть правде в глаза — останьтесь.
Всё началось с пыли.
Особенной — металлической. Тонкой, серой, невыводимой взвеси. Она въедалась в лёгкие иголками и оставляла на языке привкус ржавчины. Лин ненавидел её больше всего на свете.
Над всем этим, сквозь рёбра шпангоутов и гул вентиляции, прорывался другой звук — неровный, скрежещущий. Как будто где-то в гигантских винтах, удерживающих Левиатор в вечном падении, месили гравий. Шумели новые подшипники. Ещё год назад тишину нарушал лишь ровный гул электромагнитной подвески, но неодим закончился, а Ковчег перестал его поставлять. В три винта из двенадцати поставили шариковые подшипники. «Временная мера», — объявили в сводке. Временная мера, скрежещущая уже полгода.
Он сидел на корточках в «Брюхе» — нижнем отсеке Левиатора, куда десятилетиями свозили всё, что отслужило своё или вышло из строя. Его работа — «Каталогизатор утиля 3‑го разряда» — заключалась в том, чтобы перебирать старый хлам и тыкать стилусом в планшет, выбирая: «Переплавка», «Утилизация», «Архив».
Архив выбирали раз в год. Для галочки.
Лин чихнул, и облачко пыли поплыло в луче налобного фонаря. Третий час он разбирал ящик с полустёртой маркировкой. Читалось только «6 л.п.к.». — шестой год после Катастрофы. Внутри — обычный для таких ящиков хлам: пучки оплавленных жил, треснувшие микросхемы.
Пальцы наткнулись на что-то тяжёлое на дне.
Он откинул последний слой перегоревших плат. Под ним лежала коробка из тусклого, потемневшего металла. На крышке — выцветшая, но узнаваемая эмблема: стилизованная стрела, устремлённая вверх, и аббревиатура СВП. Система Вертикального Подъёма. Лин видел этот знак только на пыльных схемах в учебниках по истории корабля. На реактивных двигателях, объявленных фатально неисправными.
Сердце ёкнуло глухим, тревожным толчком. Он оглянулся. В отсеке, кроме него, никого не было. Он открыл заржавевшую защёлку.
Внутри в прогнившем поролоне, лежали незнакомые ему специнструменты — не для грубого утиля, а для ювелирной настройки. И под ними — пачка плотной, почти не тронутой временем бумаги. Технические схемы. Графики нагрузок. Журналы в синих тканевых переплётах.
Лин стал листать, не веря глазам. Чернила не выцвели. Всё датировалось неделей до Катастрофы. Последняя запись была сделана ровным, уверенным почерком:
