Их не любили. Многие их боялись. И причина лежала не в их силе, способной превратить дыхание в ледяные иглы, а в воде, что застывала в жилах при одном их взгляде. Причина была в их сердце. Вернее, в том, что его не было.
Говорили, что сердце мага льда – не кусок горячей плоти, а идеальная сфера из вечного льда, заключенная в груди. Оно не билось, а лишь медленно вращалось, издавая едва слышный хрустальный звон. И с каждым оборотом вымораживало из души все, что делало человека человеком.
Многие вспоминают историю с великим пожаром в порту устроенным демонами. Маг льда Фризон спас сотни жизней, создав ледяную дамбу и потушив огонь. Горожане сначала пали перед ним на колени, называя героем. Но потом увидели, как он методично обошел обгоревшие трупы погибших, даже не наклонившись, и подошел к замерзшей бочке с пивом. Он отколол кусок льда и положил его в рот.
«Вода в этой емкости приобрела интересный вкусовой оттенок от древесины и гари, – прокомментировал он, глядя на оцепеневшую толпу.»
Они спасали, но не сострадали. Они защищали, но не жалели. Они существовали среди людей, но были похожи на идеальные, сверхъестественные машины, заключенные в человеческую оболочку.
Когда маг учился постигать эту стихию, переходил на высокую ступень силы, и вот тогда, горячее, трепетное сердце превращалось в ледяной кристалл, исчезала последняя связь с миром смертных. Маг обретал власть над холодом и терял власть над собой. Он больше не понимал дружбу, видя в ней лишь неэффективный союз. Он не понимал любовь, списывая ее на гормональный бунт. Он не понимал искусство, считая его бесполезной тратой энергии.
Потому и не любили магов льда. Потому что смотреть в их бездонные, синие глаза было все равно что смотреть в бездушную, вечную зиму…
***В мертвой тишине осеннего тракта внезапно ожили бубенцы. Их далекий, будто ледяной перезвон заставил часового у ворот поднять голову. Мирный звон – старинная условность, сигнал для стражей: можно опустить арбалеты, к стенам движется не враг. Стража у ворот деревни убедилась в чистых помыслах приезжих, пропуская вглубь деревни.Повозка, запряженная усталой лошадью, скрипя, остановилась у Холмистого леса. Воздух, еще утренний и свежий, вдруг стал резко холодать. Из повозки вышел он – высокий, в темном дорожном плаще, с лицом, что казалось высеченным из бледного мрамора. Его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по покосившимся заборам и дымящимся трубам, будто составляя безмолвный отчет.
За ним, кутаясь в простую, но добротную шаль, появилась она. Хрупкая, с лицом, отмеченным усталостью, но с удивительно ясными глазами цвета теплого меда, Лира, она была беременна. Она неуверенно ступила на утоптанную землю, и ее взгляд с надеждой упал на опушку могучего, молчаливого леса.
