Лилиана не должна была это видеть, она не хотела это видеть.
Она искала мужа. Приём у канцлера затянулся. Она устала от пустых разговоров, сплетен и пересудов. Стоять в стороне в одиночестве стало утомительным. Танцы ее не прельщали, а болтовня надоела. Шампанское нагрелось, а ледяные скульптуры на роскошных столах подтаяли. Она хотела найти мужа чтобы сказать ему, что устала и хочет домой. У неё разболелась голова от духов леди Морвен и от того, как все эти дамы смотрят на неё — с жалостью, с любопытством, с плохо скрытым злорадством. Она хотела просто взять его под руку и уйти. Как делала сотню раз. Но Альдрика не было. Он отговорился необходимостью обсудить пару дел и оставил ее одну.
Галерея была длинной и тихой. Портреты предков канцлера — надменные лица, тёмные рамы, глаза, которые следили за каждым шагом, — висели на стенах. Ковры заглушали шаги. Газовые бра на стенах горели приглушённо, и тени метались по потолку, как живые. Дверь в конце галереи была приоткрыта. Свет — тусклый, дрожащий. Звук — тихий, но отчётливый.
Стон.
Лилиана остановилась. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она не должна была подходить. Не должна была смотреть. Она знала это — всем своим существом, каждой клеткой, каждым нервом, — и всё равно шагнула вперёд. Потом ещё. Потом заглянула.
Селеста стояла лицом к двери, но не нее не смотрела.
Голова ее была запрокинута, лиф вишнёвого платья с глубоким декольте спущен с плеч. Карамельная кожа. Гладкая. Без единого изъяна. Плечи, шея, ключицы — всё открыто, всё выставлено напоказ, всё для него. Рубины на её обнаженной идеальной груди горели в полутьме, как капли крови. Как угли. Они отбрасывали алые искры и казались живыми.
Альдрик стоял перед ней. Близко. Очень близко. Так близко, что между ними не осталось воздуха. Его руки лежали на её обнажённых плечах. Большие пальцы — на ключицах. Медленно. Нежно. Так, как он не касался Лилианы никогда.
Селеста что-то прошептала ему на ухо. Лилиана не расслышала слов — только звук, низкий, гортанный, чувственный. Потом Селеста привстала на носках — легко, грациозно, как кошка, — и поцеловала его. Долго. Глубоко. Страстно.
Альдрик не отстранился.
Он ответил.
Его руки скользнули с её плеч на спину. Прижали. Крепче. Ближе. Селеста застонала — или это был он, Лилиана уже не понимала, не хотела понимать, — и пальцы брюнетки зарылись в его белые волосы, и её тело прижалось к его телу, и рубины на её груди блеснули в свете газового рожка, как последняя насмешка.
Лилиана не помнила, как вышла.
Не помнила, как прошла галерею. Как спустилась по лестнице. Как нашла свой экипаж. Как велела кучеру отправляться домой. Голос не дрогнул. Это было самое удивительное. Голос не дрогнул. Пять лет обучения. Пять лет дисциплины. Пять идеальных лет.
