Первым на аукционе продали звук дождя.
Три минуты по черепице, два удара по водосточной трубе и тихое, почти человеческое облегчение земли, в которую наконец проникла вода. Колокольчик с записанным дождём был величиной с детский кулак. Когда госпожа Восс ударила по нему серебряной палочкой, по залу прошёл запах сырого камня, хотя пахнуть звуку не полагалось.
Сиена Каделли закрыла глаза. На миг ей показалось, что она стоит на крыльце мастерской, босиком, и первые капли попадают ей на ступни.
Потом колокольчик умолк.
— Три минуты, — с благоговением произнесла аукционистка. — Подлинный дождь над южными крышами Ауретты. Ни одна нота не повторяется.
Сухой четвёртый удар прозвучал, когда Восс уже опускала палочку.
В зале никто не вздрогнул. Сиена оглянулась, уверенная, что сейчас кто-нибудь начнёт задавать вопросы. Но дамы переговаривались, мужчины улыбались, а старик в первом ряду вытирал уголки глаз платком.
На фарфоровом боку проступила тонкая белая черта: незамкнутый овал, словно кто-то хотел нарисовать петлю и передумал за миг до последнего мазка.
Сиена едва удержалась, чтобы не подойти ближе.
Она знала три способа заставить рисунок двигаться и семь — заставить его молчать. А как провести линию без краски? Черта на колокольчике была не царапиной. Она светилась там, где на фарфор падала тень.
Аукционистка накрыла лот бархатом. Неправильный знак исчез.
— Шесть тысяч солнечных марок! — объявил кто-то.
Сиена едва не присвистнула. Столько мастерская зарабатывала почти за два года — если работать даже по воскресеньям.
— Чудовищно, — прошептала женщина рядом.
— Именно, — не выдержала Сиена.
— Видите этот футляр? — продолжала соседка. — К такому дождю подобрали совершенно неприличный розовый бархат.
Сиена отвернулась, пока не наговорила лишнего.
Под стеклянным полом Дома Семи Террас скользили огни лодок. Вдоль колонн струились золотые ручьи. За их прохладу платили отдельно, и стоило гостю с погасшим знаком на запястье протянуть ладонь к золоту, как воздух возле его пальцев теплел. На Сиену, что втайне её огорчало, жемчужные рыбы из оркестровой фрески тоже не смотрели. Они кривлялись только тем скрипачам, которым было чем заплатить за шутку.
В другой вечер она постаралась бы сперва рассмешить рыбу. Сегодня в складке лифа хрустнул прижатый к ребру сухой лист.
За сто двадцать миль к северу лежал Серраве. Сто шестнадцать дней без дождя. Сиена знала число наизусть и больше никогда не собиралась его забывать. Местные художники прислали ей письмо с виноградным листом. До Сиены он дошёл сухим. Под листом неровными буквами было выведено: «Он был зелёный». Ни подписи, ни просьбы спасти мир — только уточнение, каким лист был прежде.