«Война – мать всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными» – эту мысль одного эльдерца как-то зачитал мне отец. Тогда мне казалось, что я поняла его. Но подлинный смысл этой фразы открылся мне лишь теперь.
Вспоминая его твердый, полный уверенности взгляд, я сжала кулаки до белых костяшек. Коленки саднили, во рту пересохло. Сдув с лица челку, я подняла взгляд на жену царя, без двух минут императора Масерии. Ее темные глаза, широкие брови, плотно сжатые губы, тонкие, но жилистые руки, то, как она сидела на троне, – все говорило о том, что это была властная женщина.
– Встань, – приказала она на моем родном латтанском языке. От ее акцента меня передернуло.
В воздухе стоял смолистый аромат ладана и мирры. Я не сдвинулась с места. В некоторой мере из нежелания повиноваться, но по большей части от непреодолимой слабости в ногах. Меня не кормили с самой остановки в Лептисе. Два воина, которые минуту назад швырнули меня, как мешок с зерном, в ноги к царской жене, не дожидаясь приказа, подняли обратно. Хоть это и было больно, я поблагодарила богов, что они не отпустили меня, а тисками сжали мои руки: упади я – и честь моя пошла бы ко дну вместе со мной.
– Я – твоя повелительница Тия, жена царя Небтауи, да будет он жив, процветающ и здоров, – спокойно проговорила она, осматривая меня с ног до головы. – Могла бы отправить тебя, дочь моего врага, в храмовые невесты на границе с Аштерретом…
Тия сделала паузу, и ее гладкая ладонь потянулась к тонкому загорелому подбородку. В ее взгляде не читалось ни капли сочувствия. В нем не читалось ничего, кроме того удовольствия, что получают люди, когда их враг жалок и стоит перед ними на коленях.
«Запугать меня не удастся, vipera venenata[1]», – промелькнула мысль у меня в голове, но я проследила, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Убить меня она не может, ведь тогда шантажировать моего отца будет нечем. А со всем остальным, что бы она ни приказала, я справлюсь. Главное, не показывать своей слабости.
– Но сегодня Боги благосклонны к тебе, ведь я милосердна, – наконец, промолвила она все также на моем родном языке, настолько бесстрастно, что я на секунду восхитилась ею. – Представься.
Я молчала. Стражи сжали кулаки на моих предплечьях так, что я чуть не взвизгнула. Закусив губу от боли, я все же ответила на языке, которому меня учили с самого детства:
