Будильник зазвонил в 6:00.
Не в 6:01. Не в 5:59. Ровно в шесть, с погрешностью, которую даже атомные часы сочли бы педантичной. Алексей не нажимал «отложить» никогда. За восемнадцать лет самостоятельной жизни — ни разу. Это было нарушением регламента. Собственного, никем не писанного, но железного. Железнее, чем его характер, — любил он думать в редкие минуты пьяной откровенности, хотя пьяным не был уже четырнадцать лет, потому что алкоголь снижает продуктивность на 17–22% в зависимости от крепости.
Будильник был старый. Советский. С двумя гирьками-петухами, которые начинали бить крыльями, если сигнал игнорировался дольше тридцати секунд. Алексей купил его на «Авито» за двести рублей пять лет назад, потому что современные будильники были слишком вежливыми. Они просили, а не требовали. Этот требовал.
Он сел на кровати, поставил босые ступни на пол — деревянный, скрипучий, с щелью между половицами, в которую каждую осень задувало холодом. Он не заделывал щель восемь лет специально. Чтобы помнить: тепло — это не данность, это результат действия. Перестанешь действовать — замёрзнешь.
Затем он заставил себя посмотреть в зеркало напротив.
Огромное, в полный рост, в тяжёлой дубовой раме, которую он вытащил из мусорного контейнера, отмыл, отскоблил и покрыл лаком. Два вечера работы. Результат: зеркало стояло как монумент его собственной ничтожности.
— Ну, привет, кусок мяса, — сказал он вслух. Один в пустой квартире.
Голос звучал глухо. Стены были советскими — толстыми, с какой-то особой акустикой, которая делала любой звук исповедью. Даже «привет, кусок мяса» звучало как признание в несовершенстве.
Зеркало показало мужчину сорока лет.
Технически — хорошее тело. Алексей знал это логически. Логика была его главным органом чувств, если не считать хронической тревоги. Три раза в неделю бег — пять километров за двадцать четыре минуты, не быстрее, не медленнее. Отказ от сладкого — кроме чёрного шоколада с содержанием какао не менее 75% по вторникам и пятницам, ровно двадцать граммов. Подтягивания на турнике в подъезде — десять раз, три подхода, утром перед душем.
Данные не врали.
Но глаза — эти предательские органы, которые отказывались подчиняться статистике — видели другое.
Обвисший жирок над поясом. Тот самый, который не уходил ни при каком беге. Который появлялся в пятнадцать лет, когда он перестал расти вверх и начал расти вширь, и с которым он воевал четверть века. Проигрывая.
Плечи, которые должны быть шире. Не просто «широкими» — а достаточно широкими. Чтобы на них можно было положить голову. Чтобы женщина, гипотетическая, воображаемая, та, с которой он никогда не заговорил бы всерьёз, почувствовала себя защищённой.
