Снег за высокими, в два человеческих роста, окнами бального зала усадьбы Воронцовых падал неестественно ровно. Он не кружился под порывами ветра, не сбивался в сугробы у резных перил крыльца — он просто опускался вниз тяжелыми, плотными хлопьями, словно кто-то наверху методично вытряхивал пуховые подушки из бездонного небесного чулана. Внутри же, за двойными рамами и толстым слоем бархатных портьер цвета запекшейся крови, царила вечная, искусственная весна.
Воздух дрожал от тепла сотен восковых свечей, плавящихся в массивных бронзовых люстрах, и был густо пропитан ароматами французского парфюма, розового масла, которым слуги натирали паркет до зеркального блеска, и сладковатого запаха тлена, исходящего от срезанных накануне голландских тюльпанов. Тюльпаны уже начали увядать: их лепестки по краям покрылись бурой каймой, но никто во всем зале этого не замечал. Слишком много сусального золота слепило глаза.
Дарья стояла у мраморной колонны, оплетенной позолоченным плющом, и чувствовала себя деталью интерьера, такой же мертвой и покрытой лаком, как этот искусственный плющ. На ней было платье из лионского шелка оттенка первого снега — ослепительно белое, расшитое мелким речным жемчугом вдоль корсажа и спускающееся к полу тяжелым, неподъемным шлейфом. Корсаж туго стягивал ребра, заставляя держать спину неестественно прямо. Каждый раз, когда она делала вдох, костяные пластины китового уса впивались в тело, напоминая о границах ее свободы. Границы эти были очерчены золотом.
Вокруг нее текла река жизни, которую принято называть высшим светом Петербурга. Мужчины в безупречных фраках с атласными лацканами двигались плавно, как сытые хищники. Их разговоры звучали мерным гулом прибоя, где каждая волна была пошлостью, завернутой в дорогой шелк слов. — Графиня Н., слышали? Третьего дня проиграла в штос родовое имение под Калугой… — Ах, mon cher, зато какой фарфор! Говорят, сервиз заказывали еще при Елизавете… — А князь Т. совсем плох. Подагра-с. Но борзых щенков прислал отменных, я взял парочку для своей псарни…
Дамы, похожие на экзотических птиц, случайно залетевших в русскую зиму, трепетали веерами из страусиных перьев. Их смех звенел фальшиво, рассыпаясь мелкими льдинками. Они обсуждали фасоны платьев из Парижа, которые придут только через месяц на клипере, интриги английского посланника, который строил глазки жене министра финансов, и несварение желудка старой княгини Оболенской. Дарье казалось, что если прислушаться внимательнее, то за этим человеческим щебетом можно различить сухой треск трущихся друг о друга костей скелета — истинного хозяина этого дома.
