— Ну, решили, наконец? — спросил продавец, потирая большие ладони. — Сколько брать будете?
Я почесал шею, выдохнул, но так и не взглянул на него. Стыдно.
— Очередь не задерживайте! — грузная женщина в цветастом платье отпихнула меня локтем, и встала напротив прилавка.
Серый холодный свет моргал на потолке, и каждый раз тени перемещались по стенам, рисуя узоры на белой настенной плитке. В торговом зале слышалось только жужжание лампы и встревоженное дыхание покупателей, шелест их одежд и тихий шепот: а вы решили? Сколько берёте?
— Ну? — нетерпеливо спросил продавец.
Тетка в платье вытерла вспотевшую ладонь о подол, и протянула ему.
— Вверх поверните, — недовольно цокнул мужчина. — Так сколько?
— Двадцать!
Очередь охнула. Женщина в платье сглотнула, да так громко, что перебила жужжание потолочной лампы.
— Не жирно? — скользко улыбнулся продавец.
— Не жирно! — ответила тетка, и сглотнула вновь.
— Платить кто будет?
— Муж мой, Коленька.
— Ну, раз Коленька платит, — ухмыльнулся продавец. — Почему бы и нет!
Толпа замолкла, и все взгляды устремились к прилавку. Каждый стоявший позади женщины хотел купить столько же, и даже больше. Но хотеть это одно, а решиться, совсем другое дело.
Продавец открыл дверцу прилавка и стал рыскать, выбирая нужный предмет. Под стеклом лежал ворох старых часов: круглые, на длинных цепочках. У одних стрелки мерно двигались, у других дергались при каждом движении. Я видел часы, у которых были запотевшие стекла, разбитые, потертые. Но там лежали и такие, будто их только что достали из коробки.
— Вот, нашелся, — оскалился продавец. — Ваш Коленька.
Тетка все вытирала ладони о платье, а глаза её жадно следили за руками продавца.
— Точно двадцать?
Я взглянул на него, и отшатнулся. Одно веко его было прикрыто. Лампа моргнула, и я увидел грубые стяжки: оно было зашито. Продавец поправил волосы, в попытке заправить их за ухо, но жесткие пряди вернулись в исходное положение — никакого уха у него не было.
— Сказала же, — нетерпеливо прокричала тетка, и дернула рукой, словно поторапливая того. — Беру двадцать!
Очередь вновь зашепталась, и люди встали кучнее, каждому хотелось увидеть, что же будет дальше.
— Желание покупателя — закон! — заключил продавец, и выложил «Коленькины» часы на разделочную доску.
Он снял заднюю крышку, и принялся орудовать маленькой отверткой, подкручивая что-то в механизме.
— Вроде, готово, — отложил он инструмент. — Принимай работу!
Голос его прозвучал иначе. Словно не он говорил, а сотни таких продавцов. И воздух вдруг изменился: стал густым, плотным. Словно кисель.
