– Мам, тут тебе письмо! – выпалила я, переводя дыхание после забега на седьмой этаж.
Больше года наша семья жила в старой девятиэтажке, где лифт с маниакальным упорством раз в месяц "отдыхал", испытывая на прочность наши ноги. В свои шестнадцать, я, как и любой подросток, с легкостью преодолевала лестничные пролеты, порхая вверх и вниз по маминым поручениям и просьбам соседок.
Два подъезда, скрипучие качели и облупленная лавочка – вот и вся палитра красок нашего девятиэтажного "рая". Кроме школы податься было некуда, поэтому поход в магазин приравнивался к захватывающему приключению. Девятиэтажка на окраине города, или, как теперь модно выражаться, "в спальном районе", грустила на тоскливом пустыре.
– Мамаа! Письмоо!
Странный конверт цвета пожелтевшей оберточной бумаги совсем не походил на почтовый. Скорее, небрежная бандероль. Адрес был выведен витиеватым, каллиграфическим почерком, а имя получателя и вовсе утопало в вензелях.
– Та ни те Юсу по вой, – с трудом прочитала я, продираясь сквозь лес листиков и завитушек, – мам, да ты же Таня, а не Танита!
Мама преодолела расстояние от гостиной до кухни с немыслимой скоростью. Казалось, эту худенькую женщину с пшеничными волосами и печальными серыми глазами больше ничего не могло заинтересовать. Год назад, в день переезда, закрыли местный театр, где мама работала костюмером. Ни вдохновения, ни работы, ни поддержки от мужа, который прочно обосновался в царстве алкогольного забытья. Дочери она твердила о поисках работы, но на самом деле не делала ни единой попытки. Весь мир Татьяны съежился до размеров старого кресла и вязания, с которым она не расставалась ни на минуту.
– Мам, ты чего? Все хорошо?
– Письмо от бабушки, – ровным голосом произнесла она и, подойдя к окну, добавила, – Она приехала и ждет тебя в воскресенье в два часа дня.
Бабушку я никогда не видела. Пожелтевшая рамка с фотографией чопорной родственницы красовалась сначала на стене в гостиной, а затем прочно обосновалась на столе с кружевной скатертью, маскируя предательское пятно от коньяка, пролитого отцовским другом год назад. Пятно не поддавалось отстирыванию, а женщина с фотографии взирала на нас с таким леденящим высокомерием, что кондиционер в комнате казался излишним.
Мне всегда казалось, что родители специально водрузили это изображение, чтобы я не совершала необдуманных поступков. Да и вообще, ЭТА женщина никак не могла быть моей бабушкой, просто не могла. Я никогда не ощущала трагедии от отсутствия бабушек в моей жизни. Родители отца скончались еще до моего рождения, а единственная родственница по материнской линии отреклась от дочери семнадцать лет назад, когда совсем юная мама сбежала из дома с моим будущим отцом. Браком эта история не закончилась, и при рождении я осталась Юсуповой, как и мама.
