Клонящееся солнце напоминает огневой плод, который незаметно-медленно падает за грань мира. Дали бесконечной воды окрасил закатный сок…
И вот – сияющая сфера соприкасается, наконец, с огневою кромкой.
И в следующие же несколько мгновений она тихонько, как будто бы под действием своей тяжести – закатывается в ничто.
Вода и воздух изголодались, верно, по этой ночи. С такою быстротой и охотой напитываются обе эти стихии глубокой тенью. И делается по цвету почти, что не отличим от поверхности моря мыс, который напоминает, с высоты чаячьего полета, ее же, этой птицы, крыло – расправленное во взмахе.
Капризно свойство сумерек: они уменьшают видимые различья между стихиями – но ярче обозначивают границу. И эта граница… дышит, становится все более снежной в окружающей темноте: холодно кипит, пенится, вбирая в себя сияние звездной бездны, ворочается прибой…
Он видится молочного свечения зыбкой лентой, очерчивающей контур мыса. А притаившаяся внутри первозданная темнота – мертва.
И однако…
Вдруг из нее проступает… исчезла… вновь проступает – огромная как будто монета: реверс, чеканенный из огня.
Как если бы вселенские великаны играли в орел и решку – и обронили. И вот она здесь лежит – плоское усталое солнце, падшее – на расстоянии приблизительно трети от основанья мыса.
Но что бы это могло быть на самом деле?
Уж не замешано ли тут вправду солнце, которое вдруг оставило блик во времени?
Ведь оставляют же звуки свои запаздывающие блики в пространстве: эхо. А это есть эхо света – фосфен вовне?
Пожалуй, что в такое можно даже поверить, глядя на этот правильный, как очертание диска дневного светила, контур, сияющий равномерно…
