Сначала был звук. Не резкий, а глухой, будто подбрюшье самолёта приняло на себя удар гигантской бетонной кувалды. Лайнер содрогнулся всем корпусом – сокрушительной, неприличной судорогой.
И почти сразу – тишина.
Не та тишина, что перед бурей, а механическая, неестественная. Замолчал ровный, едва уловимый гул, живший в стенах салона все три часа полёта. Свет в салоне погас разом, без мигания, будто кто-то выдернул вилку из розетки Вселенной. На смену ему, с задержкой в долю сердца, пришёл багровый, пульсирующий мрак аварийных ламп. Они бросали на лица искажённые, прыгающие тени.
– Что?.. – чей-то голос, женский, оборвался на полуслове.
Это был не отказ. Это было умерщвление. Погасли все экраны: и те, что в спинках кресел, и большой, показывавший курс и высоту впереди. Пропал ровный поток воздуха из вентиляционных решёток. Салон замер, погружаясь в странную, давящую вакуумную атмосферу. Только за иллюминаторами, затянутыми молочно-белой пеленой, бушевало что-то невидимое.
И тут самолёт накренился.
Медленно, неумолимо, как тонущий корабль. Пол пополз из-под ног, превращаясь в покатую ледяную горку. Незакреплённые предметы – пластиковые стаканчики, журналы, ручки – заскользили по наклонённым ковровым дорожкам, набирая скорость. Где-то хрустнул пластик. Стеклянная бутылка покатилась по проходу, её глухой стук был единственным чётким звуком в нарастающем хаосе.
Потом включился звук. Вернее, он ворвался, сорвав с петель тишину.
Натужный, металлический скрежет, шедший откуда-то из глубин крыла. Не густой рокот исправных турбин, а вопль рвущегося металла. Самолёт затрясло – уже не толчками, а мелкой, бешеной дрожью, от которой стучали зубы и дребезжали иллюминаторы в своих рамах.
Рёв стал всепоглощающим. Это был звук умирающей аэродинамики, воздуха, рвущего обшивку. Салон превратился в камеру пыток для органов слуха.
– ДЕРЖИТЕСЬ! – закричал кто-то, но его крик растворился, как капля в море.
Колин, вцепившись в свой замолчавший ноутбук, почувствовал, как ремни впиваются в тело. Его оторвало от кресла и с силой швырнуло вверх, навстречу открывшимся багажным полкам. Дождь из чемоданов, рюкзаков, тюбиков с кремом. Майя, фармаколог, инстинктивно скрестила руки, её сознание, вопреки всему, зациклилось на одной мысли: «Латанопрост… побочный эффект… почему я об этом сейчас?». Игнис, следователь, с автоматизмом пытался оценить: Крен на левый борт, больше 50 градусов. Падение. Где выходы? Мысль была кристально холодной и абсолютно бесполезной.
Иллюминатор рядом с Джимми паутиной покрылся трещинами, и сквозь них ворвался леденящий, оглушительный вой ветра. Механик *понял* кожей, костями. Он не видел, но *знал* – лонжероны крыла сдаются. Звук изменился: от скрежета к чудовищному, медленному *хрусту*, будто огромные позвонки ломаются один за другим.
