Боль затихает.
Тело моё, древнее и многое испытавшее, уже срастило порванные ткани, затянуло рану, коей не должно было быть. Целители суетились, причитали, накладывали повязки, но я отослал их прочь. Нет нужды в их искусстве там, где довольно моей воли. И всё же... всё же под лопаткой осталось нечто иное. Не боль — память о боли. Тонкая, холодная нить, что будет напоминать мне о сём дне до скончания веков.
До скончания веков, коим не будет конца.
Я стою у окна, и луна заливает серебром плац, где ещё не смыли кровь. Ночь тиха, слишком тиха после сегодняшнего ада. Где-то там, глубоко под землёю, в каменных недрах, где не слышен даже ветер, сейчас пытают мою тень.
Бесполезно. Два десятка лет она стояла за моею спиною, и я изучил каждый изгиб её души лучше, чем кто-либо из ныне живущих. Я видел, как в первые годы она сжимала кулаки до белых костяшек, слушая мои приказы, — и как потом разжимала, принимая. Я видел, как она впервые улыбнулась — через пять лет службы, случайно, когда я обронил неудачную шутку, и она не сдержалась. Я видел, как она плакала — всего однажды, когда ее предал муж.
Она из тех, кто скорее сожрёт собственный язык, чем произнесёт слово, кое сочтёт предательством. Только предательство своё она, выходит, сочла не предательством, а правдой. И за сию правду умрёт.
Умрёт под пытками. Или сама прервёт свою жизнь, едва представится случай.
Я не сомневаюсь: ей дадут такую возможность. Она её найдёт. У неё всегда был дар находить выход там, где его нет. Сколько раз на тренировках она оказывалась в безвыходном положении — и всякий раз выворачивалась, изворачивалась, находила щель там, где, казалось, стена. Сколько раз на реальных заданиях она возвращалась оттуда, откуда не возвращаются. И когда это случится, когда она уйдёт, я лишусь ответов навсегда.
Но нужны ли мне сии ответы?
Вопрос праздный. Конечно, нужны. Я должен ведать, кто стоял за нею. Кто шептал ей на ухо, пока я видел лишь преданность в её очах. Кто плёл ту паутину, в коей она запуталась так, что решилась на сие.
Или не запуталась. Или всегда знала, к чему идёт.
Мысль сия горше первой. Горше тем, что в ней есть зерно истины, кое я так долго не желал замечать.
За окном, в лунном свете, я вижу их. Тех, кто никогда не предаст. Тех, кто не ведает ни сомнений, ни страха, ни выбора.
Двое могучих львов всё ещё стоят у восточной стены — не растворились до конца, замешкались, вбирая в себя остатки магии после изгнания падших. Их шкуры отливают золотом и тьмой, очи горят холодным, древним светом, и в этом свете нет ничего, кроме чистой, безусловной верности.
