Сентябрьский воздух над столицей был густым, тяжелым и пах прелой листвой, конским потом и сладковатым дымом от жаровен, на которых торговки пекли имбирные пряники. Королевский турнир — главное событие года после сбора урожая — собрал под стенами белого замка такую толпу, что брусчатка главной площади казалась живым шевелящимся существом. Простолюдины давили друг друга локтями за место у ограждения из дубовых бревен, рыцари в потускневшей броне лениво переругивались со сквайрами, а городская стража с багровыми от натуги лицами сдерживала напор черни древками алебард.
Шум стоял такой, что казалось, будто он имеет физическую плотность: гомон сотен голосов, скрип кожи, ржание лошадей и далекий рев труб сливались в единую, оглушающую симфонию суеты. Но когда к северным воротам ристалища подъехала карета Николая, этот шум умер. Он не исчез мгновенно, как пламя свечи под пальцами, а задохнулся, подавился собственным эхом.
Сначала замолчали мальчишки-разносчики воды. Затем стихла перебранка двух пьяных наемников у трактирной бочки. Потом наступила очередь знатных дам, сидевших под полосатыми навесами на специально возведенных деревянных трибунах. В этой внезапной, звенящей тишине было слышно только одно: мерный, тяжелый перестук шестерки вороных коней, запряженных цугом, да тихий хруст их копыт по гравию подъездной аллеи.
Карета не была вызолочена, как экипажи герцогинь, и не украшена родовыми гербами старой крови. Ее борта были сделаны из мореного дуба настолько темного, что он поглощал свет, а единственным украшением служило матовое серебро дверных ручек в виде переплетенных змей. Она выглядела так же просто, смертельно опасно и дорого, как обнаженный клинок лучшей стали.
Дверца распахнулась без посторонней помощи. С подножки, обитой изнутри темно-синим бархатом, сошла Лили.
Ей едва исполнилось девятнадцать лет, но сегодня она двигалась с плавностью хищной кошки, знающей цену каждому своему мускулу. На ней не было ни пудры, нарумяненных щек или фальшивых мушек, которыми так любили злоупотреблять придворные модницы. Кожа ее, бледная, почти прозрачная, напоминала первый лед на осенней реке — тонкую пленку, под которой уже угадывается черная, неподвижная глубина. Эта холодная красота не просила восхищения; она требовала подчинения.
Платье цвета застывшей крови — густой, винный оттенок, который невозможно получить обычными красителями — струилось за ней тяжелой волной. Шелк стоил больше, чем годовой улов целой рыбацкой деревни, и падал мягкими складками, совершенно не шурша при ходьбе. Вырез был дерзко глубоким для жены купца, открывая ключицы, острые, как лезвия кинжалов. На шее лежало колье из необработанных черных алмазов, каждый размером с ноготь большого пальца. Камни ловили скупое солнце и возвращали его тусклым, мертвым блеском, похожим на взгляд утопленника.
