Телефон зазвонил в 3:17. Я запомнила цифру — привычка.
Лаки шевельнул хвостом и не проснулся. Рыжий кот моей матери, оставленный мне на время её поездки в Хайфу. Четыре года. До сих пор не привык, что я не она.
Номер на экране не определился. Скрытый вызов. В Тель-Авиве так звонят либо из больницы, либо когда у тебя проблемы.
— Доктор Бен-Шахар?
Голос мужской. Акцент — швейцарский немецкий с арабской гортанностью. Такое сочетание бывает у детей дипломатов. Или у людей, которые учили языки по необходимости, а не по желанию.
— Смотря кто спрашивает.
— Человек, у которого есть артефакт. Мне нужна аутентификация. Срочно. Двадцать пять тысяч евро.
Двадцать пять тысяч. За двое суток работы.
Я села на кровати. Лаки поднял голову, посмотрел, оценил — угрозы нет, хозяйка просто идиотка, которая отвечает на звонки в три ночи — и закрыл глаза обратно.
— Что за артефакт?
— Курьер доставит кейс в девять утра. Внутри инструкция. Вы работаете одна. Никаких лабораторий Управления древностей. Никаких публикаций. Если условия подходят — вы узнаете всё, что нужно для работы. Если нет — курьер заберёт кейс обратно.
— Я не работаю с краденым.
Пауза. Пять секунд. Я считала.
— Доктор Бен-Шахар. Артефакт не имеет владельца. Поэтому его нельзя украсть.
Отбой.
Я положила телефон на тумбочку. 3:19. Лаки снова спал. За окнами Флорентин — район старых мастерских и новых баров — возвращался к тишине после ночной смены. Где-то на улице Яффо проехал мусоровоз.
Я не легла. Налила воды из-под крана. Выпила стоя.
Артефакт без владельца.
В моей практике это означало одно из трёх: спорная территория, частная коллекция без документов, либо находка, которой официально не существует. Все три пахли плохо. Но двадцать пять тысяч за двое суток — мой текущий доход за полгода консультаций по страховым случаям.
Я открыла ноутбук. Почта: спам от конференции в Хайфе. Счёт за электричество. Письмо от матери — «Лаки привет, надеюсь ты его кормишь». Я не ответила.
Спать не хотелось.
Я включила кофеварку. Открыла окно. Флорентин пах жасмином и выхлопными газами. На подоконнике — штангенциркуль, старый Mitutoyo, ещё отцовский. Отец купил его в Берлине в семьдесят восьмом, когда стажировался в Институте Макса Планка. В восемьдесят втором его не стало — Ливан, долина Бекаа. Мне было четыре. Циркуль остался.
Я взяла его в руки. Холодный металл. Пружина всё ещё держит. Отец говорил: «Инструмент либо точный, либо мёртвый». Он был археологом из Львова, приехал в Израиль в семьдесят третьем — excavate the past, как он выражался на своём английском с украинским акцентом. Мать смеялась: «Копаться в прошлом — это не профессия, это диагноз». Сама она никогда не копалась. Но знала больше, чем говорила.
