Август 1809 года
Бжезина-на-Висле, имение князей Вислоцких
Обычно августовские вечера в Бжезине-на-Висле спокойны и безветренны, но сегодня все было не так. С самого утра небо набухло дождями, уже к полудню потяжелело, а вскоре после обеда прорвалось косым хлестким ливнем. Ветер метался по парку, срывал листья с деревьев, швырял их в пруды и фонтаны, то и дело завывал в трубах или хлопал створкой окна там, где кто-то по неосторожности не закрыл ее плотно. На Бжезину обрушилась настоящая буря.
У Витольда, стоило ему подняться с постели, все валилось из рук. Его точила неясная тревога, изводила вроде бы без всяких причин. За несколько часов он успел всерьез повздорить с братом, довести до слез маленькую сестру и испортить матери фортепианный этюд в четыре руки. В конце концов, решив, что сегодня не принесет никому ничего, кроме огорчений, он убрался с томом Эпиктета наверх, в картинную галерею, и принялся бродить вдоль фамильных портретов, рассеянно поглядывая то на них, то в залитые дождем высокие, узкие окна.
– Пан Витольд? – глуховатый голос старого дворецкого Ежи в гулкой галерее грянул, как удар колокола.
Вздрогнув, Витольд поудобнее перехватил растрепанную пухлую книгу и обернулся, попытался улыбнуться в ответ:
– Что, Ежи? К ужину ведь, кажется, еще не звонили…
– Ваш отец дома, – после короткой заминки отозвался дворецкий, почему-то отведя глаза. – Он велел передать, что ждет вас у себя в кабинете.
– Вот как? Что ж… – Витольд всмотрелся в старика. – Я сейчас приду.
В сумерках ли́ца на портретах было уже почти не различить, и все-таки ему показалось, что пан Август, некогда приведший на польский престол французского принца, смотрит на него с сочувствием. Витольд улыбнулся славному предку, надеясь, что улыбка вышла беззаботной, нырнул в незаметную нишу в стене и принялся спускаться по узкой винтовой лестнице, которая вела прямо к отцовскому кабинету. Отцу нравилось приводить в галерею друзей, самых близких, тех, с кем он обычно совещался долгими вечерами за закрытыми дверями, так что этим путем пользовались едва ли не чаще, чем главной лестницей.
Сейчас перед дверью кабинета замер Витольд, подавляя неизвестно откуда взявшуюся робость. Несколько раз сжав и разжав кулаки, он коротко постучал и переступил порог.
Отец любил готику, и это понял бы каждый, кому довелось бы сюда войти. Стрельчатые окна, резкие, стремящиеся вверх формы, панели темного дерева, такая же мебель – казалось, все здесь поглощало огоньки свечей, не позволяло им осветить интерьер. Витольду нравилась эта обстановка, ее приглушенные тона успокаивали, помогали сосредоточиться и очистить мысли, но сейчас он привычного умиротворения не испытал.