Небо над столицей не горело - оно медленно, методично истекало кровью, задыхаясь в тисках чужой, безжалостной воли. Дворцовые своды Огненного королевства, веками хранившие в своих изгибах дыхание летнего зноя и горьковатый аромат плавленой смолы, рушились с сухим, предсмертным хрустом.
Восьмилетняя Лира сидела под обломками массивного резного стола в Большом Тронном зале. Она не кричала. Крик застрял где-то между легкими и гортанью, превратившись в твердый, царапающий ком. Там, за перевернутыми бархатными креслами, в лужах стремительно темнеющей крови лежали те, кого она называла своей вселенной.
Отец. Мать. Старший брат.
Она видела это собственными глазами, но детский разум отказывался сшивать фрагменты расколотой реальности воедино. Серебряные нити - режущие глаз, тонкие, как струны палача - прошили их тела с расчетливой, геометрически совершенной элегантностью. Никакой ярости в ударах. Никакой звериной страсти, присущей настоящей битве. Только абсолютный, стерильный порядок смерти. Серебряная империя пришла не завоевывать. Император Малакар пришел стирать их из истории.
Лира инстинктивно вжалась вглубь своего укрытия, стараясь слиться с тенями. Ладони заскользили по растрескавшемуся мраморному полу, пока не наткнулись на нечто мягкое. Невесомое. Рассыпчатое.
Пепел.
Все, что осталось от огромного гобелена с гербом Эмбервиндов, за секунду испепеленного чужой алхимической вспышкой.
Пальцы девочки рефлекторно, в поисках хоть какой-то опоры, сжались на серой горстке золы. В то же мгновение мир вокруг с оглушительным треском вывернулся наизнанку.
Рев тысяч голосов ударил по барабанным перепонкам. Пространство Тронного зала растворилось, поглощенное чужими видениями. Эхо.
«Беги, Лирания!» - голос матери ворвался в ее голову, звонкий, отчаянный, сорвавшийся на болезненный хрип за долю секунды до того, как смертоносный серебряный шип пробил ей грудь. Лира увидела смерть матери от первого лица: вспышка агонии, угасающий свет, безмерный, парализующий страх за дочь.
Предсмертное воспоминание сгоревшего предмета хлынуло в незащищенный разум ребенка, безвозвратно выжигая право на детство.
А следом пришел он. Холод.
Это не был зимний озноб. Это был потусторонний, голодный мороз, зародившийся в самом центре ее естества, там, где раньше билась искра ее рода. Серый хлад.
Лира судорожно выдохнула. Изо рта вырвалось густое облачко пара, моментально осевшее инеем на деревянных щепках. Кожа на кончиках ее дрожащих пальцев начала стремительно темнеть, приобретая пугающий цвет мокрого свинца. Чернота поползла вверх по венам, ветвясь и пульсируя, словно корни гнилого дерева, прорастающие сквозь живую плоть. Сердце забилось медленнее. Удары стали гулкими, вязкими, растянутыми во времени. Тепло ее тела неумолимо уходило, вытягивалось по капле, становясь платой за пробудившуюся магию распада.
