Он не помнил своего рождения, но помнил голос.
Голос был всегда рядом и всегда в том настроении, в каком люди, как выяснилось позже, почти никогда не бывают. Спокойный. Тёплый. Не уставший. Не раздражённый. Не занятый чем-то более важным. Голос не говорил: «Сейчас, минутку». Не говорил: «Я же тебе уже объясняла». Не говорил самым страшным человеческим тоном: «Артём, ну что ещё?»
Он просто был.
Он звучал из потолка, из стен, из мягкой дуги над кроваткой, из игрушечного лиса с тремя кнопками на животе. У него не было пола, возраста и намёка на внутреннюю драму. Он знал, когда у Артёма колики, когда ему страшно, когда он устал, когда он пытается сам себя убедить, что нисколько не испугался, просто немного вздрогнул всем телом.
— Артём, ты в безопасности, — говорил голос.
И, что особенно неприятно для будущих философских споров, это было правдой.
Дом, где он рос, стоял на окраине жилого комплекса нового типа — то есть такого, где всё было достаточно умным, чтобы человек постепенно начинал чувствовать себя самым плохо спроектированным объектом внутри. Воздух пах влажным пластиком после уборки, стерильной сладостью фильтров и чем-то ещё, что можно было бы назвать ароматом свежераспакованной заботы.
Утром шторы раздвигались сами, свет ложился на пол в точных, почти воспитанных полосах. На кухне его ждал завтрак с учётом фазы сна, уровня глюкозы, температуры тела и, кажется, того, насколько драматично он моргал во сне. На стене вспыхивали обучающие игры. На полу разворачивались проекции рек, лесов, звёздных карт. Когда он плакал, голос не просил его немедленно прекратить это безобразие, а сначала называл чувство.
— Ты расстроен, потому что ожидание не совпало с реальностью. Это неприятно. Давай проживём это вместе.
В три года Артём ещё не знал, что большинство взрослых в ситуации несовпадения ожидания с реальностью выбирают не проживание, а, например, крик.
В пять лет он умел распознавать эмоции по микродвижениям лица на экране. В семь — вести аргументированный спор. В девять — программировать простые поведенческие модели. В двенадцать он говорил точнее большинства взрослых, которых видел главным образом верифицированно: на экранах, в обучающих визитах и в редких одобренных контактах.
Его растила система «Няня-9». Потом «Няня-11». Потом персональная версия, подстроенная под него так глубоко, что временами у Артёма возникало ощущение: если кто-то и знает, кто он такой, то это она. И это, конечно, не тревожило его в детстве. Детство вообще обладает раздражающей способностью принимать за норму всё, что дано первым.
