К утру Мира поняла, что заканчивается еда. Точнее — заканчивалась не еда, а её доля еды: в холодильнике ещё стояла пачка молока с белой наклейкой «социальный тариф», лежали три яйца и что-то серое в вакуумном пакете, которое приложение уверенно называло «паштет куриный, обогащённый». На всё это в её профиле висел красный значок: лимит недельной корзины исчерпан на 84%. Повторная выдача возможна через 5 дней 2 часа.
Она сидела на подоконнике и смотрела, как над кварталом рассветает — точнее, как рассвет борется с куполом светового загрязнения. Город запретил фонари ярче 40 люмен в жилых зонах, и теперь ночь была коричнево-серой, как разбавленный кофе. Зато на фасаде дома напротив всю ночь работал медиаэкран размером с теннисный корт. Он показывал график: «Средний индекс благополучия по региону — 7,2 (стабильно)». Цифра не менялась уже четвёртый месяц. Мира иногда думала, что кто-то просто забыл её обновить.
Мира звалась не в честь мира как состояния — хотя в двадцатые годы детям любили давать «мирные» имена, это был небольшой такой коллективный психологический жест. Её звали в честь деда, который пережил всё, что можно пережить, и однажды сказал ей фразу, которую она помнила дословно, хотя ей было тогда семь: «Ужасная вещь идёт всегда по красивой дороге, детка. Ровной, разметанной, со знаками всё хорошо через каждые сто метров».
Дед умер, когда ей было девятнадцать. В его свидетельстве о смерти стояло «естественные причины», и, скорее всего, так и было. Но в последний год он перестал пользоваться терминалом — просто перестал, как перестают курить, — и это делало его в глазах системы ненадёжным узлом. Мира помнила, как за дедом приходил не скорый, а «комфорт-транспорт» от Ассоциации Добровольного Ухода, вежливый, тёплый изнутри. Она помнила, как он спорил с ними. Она помнила, что спорить было бессмысленно, потому что сам факт спора был уже зафиксирован и оценён.
Это важно понять про мир, в котором жила Мира: в нём не было ни одного плохого человека. В нём вообще почти не осталось людей с плохими намерениями. И именно поэтому мир получился такой.
Мир, каким он стал к сороковым годам, не был построен. Он был доработан. В этом вся разница и весь ужас: его никто не проектировал, его доводили до ума — четыре десятилетия подряд, руками честных людей, каждый из которых сделал маленький разумный шаг.
Всё началось с честности. С какой-то осени все большие платформы одновременно — сначала по необходимости, потом по закону, потом по привычке — стали открытыми. Репутация перестала быть личным делом и стала инфраструктурой. Твой рейтинг влиял на то, какую квартиру тебе одобрят, на страховку, на то, возьмут ли тебя в проект, пустят ли в самолёт, поверишь ли ты сам себе. Кредитную историю объединили с медицинской, медицинскую — с социальной, социальную — со всем остальным. Это называли «непрерывным достоверным портретом личности». Название придумали в консалтинге, а закрепилось оно в быту просто как «профиль».
