Мёртвая мать Костика пела ему из-под земли.
Он стоял на коленях посреди того, что шесть лет назад было Кольцевой линией, а теперь пульсировало, как залитая молочным светом утроба. Стены тоннеля дышали. Покрытые слизистой плёнкой мицелия, они вздымались и опадали в ритме, который Костик считывал спинным мозгом. Вдох — четыре секунды. Выдох — семь. Пауза — две. Грибница дышала медленнее человека. И надёжнее.
Пахло сладковатой прелью и чем-то до одури домашним — перегоревшим на плите молоком.
Мать не использовала слова. Слова — слишком примитивный конструкт для того, чем стал этот мир. Грибница транслировала напрямую в нервные окончания. Через босые ступни, через влажный воздух, оседающий на роговице. Мелодия зарождалась где-то между внутренним ухом и затылком. Лингвисты, как и все остальные, давно лежали в почве, и их последние мысли проросли бледными гифами в общем хоре.
Колыбельная была про зайчика. Про глупого зайчика, который ушёл в лес.
В последний раз она пела её в первую зиму Спорового Перелома. Ковид тогда перестал быть вирусом и стал чем-то иным. Мать кашляла кровью в наволочку, а к утру из красных пятен проклёвывались крошечные белые тела. Они пахли ландышами. Нежно, невыносимо, обещающе. На третий день грибы прошили её насквозь. Утром на кровати лежала не женщина, а хрупкий фосфоресцирующий сад. Костику было семь. Он сидел рядом, пока дядя Серёжа не оторвал его от кровати с хрустом ткани.
Не трогай, Костя. Не дыши. Не смотри.
Он не трогал. Он дышал. И смотрел.
Сейчас ему было тринадцать, и он знал о Сети больше, чем кто-либо из живых. Потому что делал то, от чего остальные сходили с ума. Он слушал.
— Кость. Эй.
Голос сверху. Надтреснутый, настоящий. Костик дёрнулся. В проломе потолка — бывшей «Менделеевской» — торчала голова Фары. Выбритые виски, чёрные кудри. На левом глазу повязка. Лицо стянуто привычной гримасой, в которой злость всегда мешалась с тревогой.
— Зрачки во весь глаз, — констатировала Фара. — Опять.
— Я почти закончил.
— Ты сидишь босым на мицелии в активной зоне. Уже сорок минут.
— Это нормально.
— Это ни хрена не нормально, Костик.
Она, конечно, была права. Активная зона не просто росла. Она вспоминала. Мицелий ушёл на семнадцать уровней вниз, переварив Москву в нейросеть. Умершие от Перелома стали её узлами. Их синапсы, их электрические импульсы никуда не делись. Сеть сохранила их. Не как мёртвые данные, а как долгое, тягучее послевкусие людей.
И если замедлить дыхание до ритма «четыре-семь-два», Сеть делилась.
Костик разжал пальцы. Нити мицелия потянулись за ладонями тонкими детскими волосками и нехотя отлепились. На подушечках остались зудящие красные точки микоризных якорей. Грибница пыталась подключить его. С каждым разом — всё настойчивее.
