А жизнь ломалась, разучившись
гнуться,
Как сном морозным схваченный
росток.
Горошина звезды в небесном
блюдце,
Конечно, глаз! Конечно, это
Бог!
Смеется, чую, кукловод
безумный
Над крахом чаяний моих, надежд и
мечт,
Я поднимаю зло и безрассудно
И в высь вонзаю исщербленный
меч.
Кричу Ему свой Вызов и Проклятие,
Античному Титану уподобясь,
Сбираю в острие всю злость и
гордость,
И… тишина… и некому взорвать ее.
Горошина звезды по кромке
блюдца
Кати́тся как и сто веков тому,
А голоса в моей башке
смеются,
То плачут по угасшему уму.
Я мизерный Титан перед ликом Бога,
И осознание бичует дух и плоть.
Молю тебя, мой старый меч
убогий,
Осиль хотя б мне сердце проколоть!
***
Начинать трудно. Всегда. Неважно
притом, что именно мы собираемся начать: утренник в младшей группе детского
сада, изучение латыни, еще одну бутылочку благородного армянского дистиллята,
книгу, жизнь. Всегда будет тот самый момент, словно проламываешься через
невидимую стену. Мне пришлось однажды начинать сразу…
Но тут лучше отлистать несколько
страниц календаря на месяц-полтора назад. Загнанный в угол последствиями
собственных решений, я метался зверем в клетке. Я занимал деньги у одних
подонков, чтобы отдать их другим, бывал бит и теми, и другими, пил, так словно
завтра введут сухой закон, а мне надо выполнить норму за месяц. Перессорившись
со всеми сколь-нибудь близкими и даже почти незнакомыми мне людьми, я запирался
в своей комнатушке и упивался дрянным дешевым и обычно краденным алкоголем до
абсолютного беспамятства, чтобы, проснувшись утром или днем, или среди ночи,
вновь устремиться на поиски следующей порции отравы. Белка-зомби в колесе
ежедневных смертей и воскрешений.
Комнатушка моя – остатки роскоши
былой, купленная на деньги, с болью укроенные от наркотиков и алкоголя, была
частью коммунальной квартиры, а значит, имела с соседями общую кухню, но то –
полбеды, и (О, горе!) общий санузел. Будучи человеком, воспитанным в традициях,
так сказать, и имея внутри себя с тщанием весьма достойным усвоенные нормы
поведения интеллигента, я, пьющий по-черному бич, стеснялся выходить в общее
пространство в своем ставшем уже некоей нормой неприглядном обшарпанном и
потасканном виде.
Но, вот беда! Алкоголь жидкий и
как любая жидкость, будучи однажды выпитым, рано или поздно он требовал выхода
наружу. Часть нужды в состояниях еще околовертикальных я таскался справлять на
улице, для остальных же случаев имел подле себя ведро, кое опорожнялось мною раз
в сутки-двое в ночное время в общественной уборной. Тогда же, правда с менее
завидной регулярностью, я мылся.
