Глава 1. Когда смолкают цикады
Каждое утро Рэна начиналось по одному и тому же сценарию, который, казалось, был написан много лет назад и с тех пор не претерпел ни единого изменения. Он открывал глаза ровно в шесть тридцать. Его внутренние часы работали с пугающей, почти математической точностью, опережая на несколько минут старый, поцарапанный механический будильник, покоившийся на потрескавшейся прикроватной тумбе. Этот будильник, доставшийся ему чуть ли не в наследство, каждое утро готовился издать свой пронзительный, дребезжащий металлический треск, способный поднять на ноги мёртвого. Но Рэн неизменно протягивал руку за мгновение до этого и мягко нажимал на хромированную кнопку, сохраняя хрупкую утреннюю тишину. Привычка, выработанная годами монотонной и размеренной жизни, оказалась гораздо надёжнее и прочнее любой, даже самой совершенной человеческой техники.
Он жил в небольшом, приземистом доме, примостившемся на самой окраине исторического Киото, там, где городские кварталы постепенно уступали место поросшим лесом холмам. В этом доме, хранившем запахи сотен прожитых дней, он обитал вместе со своей бабушкой — хрупкой женщиной, казавшейся такой же древней, как и сами эти стены. Дом был по-настоящему старым. Его тёмные деревянные полы, помнившие смену нескольких поколений, обладали собственным характером: зимой они пронзительно и жалобно скрипели от каждого шага, словно жалуясь на пронизывающий холод, а летом отдавали накопленное за день сухое тепло. К дому прилегал крошечный, но ухоженный сад, где каждую весну, повинуясь вечному природному циклу, зацветала старая дикая слива, усыпая землю нежно-розовыми лепестками.
Перед тем как отправиться на работу, Рэн неукоснительно соблюдал целый ряд утренних ритуалов. Первым делом он брал старую бамбуковую метлу и неторопливо, методично подметал каменную дорожку, очищая её от нападавших за ночь сухих листьев и мелких веток. Затем наступало время для кормления крупного, вальяжного соседского кота рыжего окраса. Этот пушистый наглец почему-то твёрдо решил, что их небольшой двор является его личной суверенной территорией, и требовал дань с поистине королевским упрямством. Рэн насыпал ему корм в старую глиняную плошку, наблюдал за тем, как животное с достоинством принимается за трапезу, и только после этого, поправив воротник куртки, выходил за калитку на пустынную утреннюю улицу.
Днём его жизнь перемещалась в стены маленькой, полузабытой книжной лавки, расположенной в паре кварталов от оживлённой железнодорожной станции. Покупатели заглядывали сюда редко, и лавка существовала в каком-то своём, изолированном временном кармане. Заезжие туристы, пахнущие перелётами и дешёвым парфюмом, изредка заходили, чтобы вежливо спросить глянцевые открытки с изображениями знаменитых золотых храмов или бамбуковых рощ. Шумные стайки школьников, шурша форменной одеждой, забегали в поисках свежих выпусков популярной манги. Но чаще всего здесь бывали местные пожилые люди. Они могли часами бродить между высокими, пахнущими типографской краской и старой бумагой стеллажами, чтобы в итоге выбрать какой-нибудь пухлый роман, который они, без сомнения, уже читали и перечитывали много лет назад, ещё в своей далёкой молодости.
