Черепица держала тепло даже после заката. Арн сидел, упираясь ладонью в шершавую волну кровли, и тепло поднималось через руку, медленное, как от живого. Глина отдавала день обратно — то, что взяла с полудня, теперь возвращала в ладонь, в локоть, выше. Под пальцами зернилась глазурь, выщербленная за сто лет дождей и солнца; в ложбинах между волнами набился сухой мох, и если провести по нему, он крошился в труху, лёгкую, как пепел сигареты. Кое-где черепица треснула и держалась честным словом и привычкой. Арн знал, какая под какой, знал, где скат проседает на палец и куда не надо ставить вес. Он бывал здесь много раз и читал эту крышу руками, как читают знакомый текст вслепую — по выпуклостям, по знакомой шероховатости края.
Внизу закрывалось кафе на углу. Официант заносил стулья — по одному, без спешки, и каждый стул коротко звякал о порог, металлической ножкой о камень, и звук этот, отделённый высотой, доходил наверх с малой задержкой, будто город говорил чуть медленнее, чем двигался. Дальше по улице гасли витрины: книжная, цветочная — её собственная, с забытой лампой над кассой, жёлтым пятном за стеклом, — потом янтарная лавка. В окне лавки до последнего горели жёлтые бусины, выложенные на чёрном бархате, как угли, не желающие гаснуть. За ними угадывались полки, пресс-папье, кулоны на нитках. Где-то открыли и закрыли подъездную дверь — тяжёлый старый замок, два оборота. Пахло остывающим камнем, чуть — водой из канала за два квартала, и совсем тонко — нагретой жестью водостока, который весь день стоял на солнце и теперь, в темноте, медленно отпускал жар.
— Держи.
Нель протянула чашку. Он взял — и задержал её руку в своей. У основания большого пальца, там, где ладонь встречает инструмент, кожа была твёрдой: мозоль от секатора, старая, как сама мастерская. Он знал эту мозоль на ощупь лучше, чем её лицо в темноте. Под ногтями — тонкая полоска лака. Не маникюр. Лак для дерева: днём она возвращала к жизни чью-то шкатулку, проходила тампоном вдоль волокна, и лак забивался в кромку ногтя и не отмывался ни щёткой, ни растворителем.
— Руки пахнут стеблями, — сказала она. — Не отмывается.
— Пусть.
Он не отпускал руку дольше, чем нужно, чтобы взять чашку, и она не отнимала. Между их ладонями держалось то же тепло, что и в черепице, — встречное, ровное.
Кофе был тёплый, не горячий: пока она поднималась через чердак — по узкой лесенке мимо сложенных вёдер, мимо ящика с упаковочной сеткой, через люк, который она подпирала плечом, — он остыл ровно до того состояния, когда его можно пить большими глотками. Арн пил и смотрел на город. Кофе горчил вначале и отдавал кислинкой в конце, на дне, — тот самый привычный вкус, который он заказывал годами и узнал бы из тысячи. Он сделал ещё глоток, и ещё.
