Пока я еще не знал, кто я такой, мы с братьями жили в большом старом доме в самом сердце Нью-Фореста. Синие бархатные шторы там пропитались пылью, каминные решетки-обманки были раскрашены под мрамор, а в обшитом панелями главном холле висели старые, потемневшие зеркала. На столбе у подножия скрипучей лестницы восседал дубовый грифон, и, проходя мимо, мы всякий раз на удачу гладили его отполированные крылья и шептали девиз, вырезанный на свитке у него на груди: Vérité Sans Peur[1]. Мы, должно быть, жили недалеко от океана – теперь-то я это понимаю, – но никогда не бывали дальше Эшбриджа и никогда не видели большой воды. Тем не менее мы с братьями всегда грезили о ней, вызывая в воображении тихий шелест, непрерывный, как звук нашего дыхания, как биение нашей крови. Шум океана, думали мы, похож на звуки, которые дети слышат до рождения, и какой-то древний инстинкт тянул нас к нему. Когда-нибудь мы отправимся туда, где зародилась жизнь, твердили мы.
Наш дом был одним из приютов “Сикомор”, купленных в сорок четвертом году, когда еще шла война, для таких детей, как мы, хотя с годами нас стало меньше. Вы, наверное, слышали о Проекте?.. Хотя нет, вряд ли. На протяжении многих лет большинство нас не замечало – о нас даже не задумывались. Да и потом люди не любили говорить о приютах, неприятно чувствовать себя виноватыми, и я их понимаю. В любом случае тех приютов больше нет – одни заколочены, другие снесены, третьи превращены в квартиры, и там не осталось ни намека на происходившее прежде.
Наш приют предназначался для мальчиков. Он стоял на краю леса, через реку от деревни Эшбридж, и назывался “Капитан Скотт” в честь трагически погибшего великого исследователя. Снаружи дом был выкрашен в белый цвет, но местами краска облупилась и из-под нее проступала ржаво-красная кирпичная кладка. Территорию окружала высокая каменная стена с битым стеклом по верху – для нашей же безопасности; матери говорили, что мы особенные и поэтому нуждаемся в защите. Если выйти на улицу пораньше, можно было полюбоваться тем, как восходящее солнце расцвечивает осколки и те сверкают в покое утра – изумрудные и янтарные, а серые камни самой стены напоминают хрящи с белыми прожилками.
Мы с братьями проводили много времени в саду: собирали листья каштана, такие огромные, что за ними можно было спрятать лицо целиком, разрезали червей, чтобы выяснить, получится ли из одного два, искали древние монеты и клады, потому что слышали о фермерах, которые находили несметные сокровища. Кто знает, что могло прятаться в земле у нас под ногами? Мы сажали многоножек в спичечные коробки и банки, ловили бабочек “павлиний глаз” и дули на их чешуйчатые крылышки с узором в виде глаз – чтобы отпугивать хищников. Мы приносили жертвы садовым богам: возводили маленькие пирамидки из жуков, лепили изо мха птичек, выкладывали круги из лепестков-сердечек, оборванных с белой камелии, насаживали улитку на острую палку, как голову изменника – на пику. В папоротниковых зарослях мы рассматривали самих себя в декоративном шаре – зеркальной сфере, которая превращала нас в странных существ и искажала до неузнаваемости приют за нашими спинами. Послушные мальчики, помощники, мы собирали у ближайшего ручья острый кресс-салат для сэндвичей и грибы для рагу, чтобы его хватило надолго, но при этом знали, что нельзя трогать ни бледные поганки, ни лимонные мухоморы. Оставаясь без присмотра, мы тыкали палками в высокую траву, надеясь выманить гадюк, но хранили это развлечение в тайне. Со старого лимонного дерева мы срывали бугристые лимоны и относили Дневной маме, которая разрезала их пополам и выжимала сок в ручной стеклянной соковыжималке, прерываясь каждые несколько секунд, чтобы выгрести косточки и мякоть. Отжатые половинки лимонов с разодранной шелковистой изнанкой скапливались у нее под локтем, а потом она разливала сок по формочкам для льда и замораживала.
