Книга Огмы
Из записей Генри Локвуда
Данная тетрадь была обнаружена сотрудником университетской библиотеки Кембриджа 4 ноября 1938 года.
Она находилась на полке отдела ограниченного доступа — на том месте, где прежде хранился кельтский астрономический трактат XVI века, выданный и не возвращённый.
Генри Локвуд, сотрудник кафедры астрономии, был внесён в список пропавших без вести 21 октября 1938 года. Поиски результатов не дали.
Трактат также не был найден.
I
17 октября 1938 года.
Я пишу это не для публикации.
Эта мысль почему-то приносит мне больше покоя, чем следовало бы. Почти вся моя взрослая жизнь была испорчена желанием быть напечатанным, признанным, процитированным хотя бы в сноске человеком, который не морщится при звуке моего имени. Теперь, когда я вывожу эти строки в старой тетради, купленной за шесть пенсов у лавочника на Тринити-стрит, мне кажется, что впервые за много лет я пишу без просьбы о милости.
Вчера доктор Хейз вернул мне рукопись.
Вернул, разумеется, не сам. Пакет лежал у меня на столе, перевязанный серой лентой. На первой странице красным карандашом стояло: «Не имеет наблюдательной основы».
Я перечитал эти четыре слова несколько раз.
Они были написаны твёрдо, почти с удовольствием.
Не имеет наблюдательной основы.
Так говорят люди, которые смотрели в телескоп достаточно долго, чтобы перестать видеть небо.
Я не стану утверждать, что мои работы были безупречны. Я торопился там, где следовало ждать новых вычислений, и позволял себе предположения, которые осторожный учёный спрятал бы в ящик до лучших времён. Но я никогда не выдумывал ради красоты. Я писал о том, что казалось мне математически возможным: о пространствах, где расстояние не обязано быть покорным прямой линии; о формах неба, в которых свет может иметь не точку происхождения, а область присутствия; о мирах, где наблюдатель не просто смотрит на явление, но входит в условие его существования.
За это меня называли мистиком.
Это особенно оскорбительно, когда всю жизнь ты пытался быть только астрономом.
Кембридж в тот вечер был сырой и тёмный. Дождь висел в воздухе мелкой ледяной пылью. Камень колледжей впитывал влагу, окна горели жёлтым больным светом, а портфель с возвращённой рукописью бился о бедро, будто напоминал о себе при каждом шаге.
Я шёл в библиотеку без зонта.
На улице говорили о войне. Газеты лежали у киосков плотными серыми стопками: Германия, Мюнхен, обещания, страх. Люди покупали их, складывали под мышку и шли дальше, будто бумага могла объяснить им будущее.
Меня же в тот вечер интересовало прошлое.
