Когда не было ничего,
даже тьма была ещё не рождена,
шла Смерть.
Не по звёздам – их не было.
Не по пространству – оно ещё не знало, что значит быть.
Она просто была.
Без времени, без цели, без границ.
Смерть не убивала – ведь некого было умертвить.
Она просто ждала.
Сначала ей это казалось покоем.
Потом – безмолвием.
А потом – скукой.
И вот тогда Смерть задумалась:
«Если нет никого, кто умирает,
значит, нет и меня».
Эта мысль впервые заставила её дрогнуть.
И дрожь её породила движение.
Движение стало ветром,
ветер – звуком,
звук – светом.
Так появились первые искры -
они загорелись в её ладонях, как воспоминание о том, чего ещё не было.
Смерть смотрела на них долго.
Они плясали, разрастались, рождали вихри и круги,
пока не стали звёздами,
а звёзды – галактиками,
а галактики – океанами огня и времени.
Смерть ходила среди них,
вдыхая свет, что вырывался из бездны.
Но даже этот бесконечный огонь
не мог утолить её одиночество.
И тогда она выбрала одну планету -
маленькую, голубую,
где ветер умел петь, а камни могли хранить тепло.
Она опустилась к ней,
легла на её твердь
и прошептала:
– Пусть здесь я узнаю себя.
И сказала Смерть – и вдохнула Жизнь.
Из её дыхания поднялись туманы и воды,
из них – семена, из семян – тела,
из тел – сердца, что бьются от страха и любви.
И когда Смерть посмотрела на них,
она впервые почувствовала:
– Теперь я есть!
Ленивая Фея – первый сбой в механизме творения
На границе начала жизни,
там, где замысел ещё не решил, станет ли он формой,
появилась Ленивая Фея.
Она не была первой
и не была последней -
она была почти первородной.
Её дар был велик, но тих:
она знала, какими могут быть цветы,
ещё до того, как у них появлялись лепестки,
слышала песни птиц,
ещё до того, как те рождались,
видела деревья целыми лесами,
пока они были лишь мыслью Тверди.
Фея знала многое.
Но ей было лень рассказывать.
Не потому, что она скрывала,
а потому, что слова требуют усилия,
а жизнь не любит, когда её толкают.
Большую часть времени Ленивая Фея
лежала в гамаке из тонкой паутинки,
натянутой между ветвями,
и покачивалась, глядя,
как мир пытается случиться сам.
– Пусть растёт, как умеет, – думала она.
– Пусть ищет форму без моей спешки.
И рядом с ней всегда
трава была мягче,
цветы – страннее и красивее,
листья – зеленее.
Но далеко от неё жизнь была не такой красивой.
Где-то она вспыхивала слишком быстро и сгорала,
