Штутгарт лежит в котловине. Кто прожил здесь достаточно долго, начинает думать, что весь мир устроен так же: наверху виноградники, внизу город, а между ними лестницы. Их называют Stäffele. За двенадцать лет я протоптал свою: от парковки на Хазенбергштрассе до двери квартиры. Сто сорок семь ступеней. Я их не считал. Тело считает само.
Квартира была на четвёртом этаже, в доме по стандарту Passivhaus. Белые стены, ни одного радиатора, воздух, который обновляется где-то внутри стены и ничем не пахнет. Я руковожу проектами в Bosch. Моя работа в том, чтобы заказ ушёл, деталь пришла и никто не заметил, как это сделано. Хорошая система не показывает, что она работает. Мне хотелось, чтобы моя жизнь шла так же.
Была последняя пятница октября, тридцатое. Небо лежало на крышах. Напротив, на четвёртом этаже, соседка поливала герань. Под таким небом, в конце октября.
Она поливала её так, как поливают то, что не хотят отпускать.
Я стоял у окна с остывшим кофе и вдруг понял, что если не уеду сейчас, то не уеду никогда. Цели не было. Швейцария, озёра, горы, отель на каждую ночь, без таблиц и без расписания. Для человека, у которого даже отпуск был строкой в плане, это выглядело почти как бунт.
Машину я называл «ласочкой». Audi A6 Avant, серый металлик, шесть лет, сто двадцать тысяч километров, сервисная книжка без пропусков. Я любил её, как менеджеры любят надёжный механизм: без чувств, но с уважением. В багажник лёг чемодан. Тёмный пиджак я повесил за сиденьем. Пальто бросил назад: серое, длинное, с Кёнигштрассе. Продавец тогда сказал: «Это пальто для человека, который не хочет, чтобы его замечали». Я кивнул и купил. Теперь думаю, что он был психологом, а не продавцом.
Телефон лёг на панель. Три пропущенных от брата. Маркус звонил так редко, что три звонка подряд означали что-то. Я не перезвонил. Я сказал себе: потом. Это слово я произносил особенно часто, когда дело касалось Маркуса. В почте с понедельника лежало его письмо с вложением: что-то про родительский дом в Пфальце, «посмотри и подпиши». Я не открыл.
За Карлсруэ дорога пошла на юг вдоль Рейна. Справа тёмный Шварцвальд, слева серая равнина. Между Баден-Баденом и Фрайбургом с поля поднялась стая ворон, повисела секунду и села обратно, будто кто-то дёрнул нить. Я подумал, что так передаётся сигнал в хорошей системе. И удивился: давно я не думал о красоте.
У Базеля вышло солнце, слабое, но настоящее. На границе я лишь сбавил ход. Виньетка стоит сорок франков. Швейцария умеет брать деньги так, что это не обижает.
