У каждого важного решения есть утро, когда оно впервые становится возможным. Не обязательно лёгким и не обязательно верным — просто нашим. Эта история началась с вопроса: что останется от смелости, если её можно купить, а цену незаметно заплатит другой человек?
В Лавене время умеют лечить, измерять и заносить в реестр. Но точный счёт ещё не означает справедливости, особенно если общество привыкло восхищаться теми, кто молча отдаёт себя за исправность системы. Врачу Тае Ренн предстоит защищать пациентов сразу от двух опасностей: от чужой власти над их решениями и от собственного убеждения, будто хороший специалист обязан расплачиваться в одиночку.
Это роман о праве начать, остановиться, передумать и попросить других разделить ответственность. А ещё — о доверии, которое не выдаётся авансом и не отменяет границ. Пусть путь через эту книгу приведёт вас к рассвету, который никому не пришлось красть.
К полудню часы пациента отставали от его тела на одиннадцать месяцев и четыре дня.
Тая увидела разрыв ещё до того, как Сева вывела цифры на матовое стекло. У лежавшего на столе мужчины были руки сорокалетнего — широкие, с въевшейся в ногти синей краской, — а дыхание старика. Каждый вдох добирался до груди с таким опозданием, словно сперва спрашивал разрешения у уже прожитой зимы.
— Имя? — спросила Тая.
— Орин Дал, — ответил он. — Маляр. Я уже говорил девушке внизу.
— Мне вы говорите не для журнала. Мне нужно услышать, где вы находитесь сейчас.
Орин недоверчиво посмотрел на неё. В Палату хронологических травм редко приходили люди, готовые поверить первому вопросу врача. Обычно они приносили с собой кипу справок, страх и чьё-нибудь уверенное объяснение, почему их несчастье непременно чужая ошибка.
— В палате шестого часа, — сказал он наконец. — В Лавене. Сегодня двадцать второе число месяца Высокого света. Мне сорок два.
На последнем слове его голос сорвался. Кожа у висков сделалась прозрачнее, и под ней проступила мелкая сеть серебристых жилок.
— А телу сейчас почти сорок три, — тихо сказала Сева у счётного стекла.
Тая не обернулась. Цифры были нужны, но лицо пациента — важнее.
— Вы красили башню?
— Нижнюю галерею Седьмой. Леса качнуло, когда ударил утренний колокол. Я не падал. Только будто… остался там. А потом спустился, пришёл домой, лёг. Жена сказала, я за ночь постарел.
Седьмая рассветная башня. Тая запомнила, не позволяя подозрению изменить руки. Сначала лечение. Причины подождут столько, сколько сможет ждать Орин.
Она положила ладонь на его личный хронометр. Небольшой латунный диск висел под ключицей на шнуре, потемневшем от пота и краски. Стрелка дрожала между двумя отметками: прожитым временем и временем тела. В норме они шли вместе и казались одной. Теперь между ними зиял почти полный круг.
