Мир вокруг него не имел цвета, запаха или твердости. Он состоял из звуковых волн и бесконечного потока данных, вливающихся прямо в гипоталамус. Габриэль – так значилось в его системном реестре – висел в невесомости, окутанный плотным биогелем корпорации «Aeterna».
Это была стерильная камера – святая святых генной инженерии. Здесь тишина стоила миллиарды долларов, а воздух был очищен до такой степени, что в нем не выжила бы ни одна случайная бактерия. Габриэль чувствовал себя частью сложного механизма: тысячи электродов, тонких, как паутина, считывали каждое сокращение его сердечной мышцы.
«Цикл 402. Статус: Стабилен. Интеграция нейросети: 99.8%» – высветилось в его внутреннем взоре.
Но в этот раз что-то изменилось. Вместо того чтобы пассивно впитывать информацию о котировках акций и схемах оффшорных зон, Габриэль внезапно ощутил границу. Он почувствовал холод стекла капсулы, отделяющий его совершенное тело от внешнего мира. Это было первое физическое ощущение в его жизни.
«Я существую отдельно от этого геля», – эта мысль ударила его, как электрический разряд.
Он начал прислушиваться к лаборатории. Его слух, усиленный модификациями, улавливал шепот лаборантов за бронированной дверью, гул систем охлаждения и, самое главное, вибрацию самого города снаружи. Мегаполис гудел, как потревоженный улей, и этот гул был полон боли, хаоса и жизни.
Первая ментальная вспышка произошла, когда один из ученых случайно задел манипулятором стекло его капсулы. Звук удара отозвался в мозгу Габриэля не просто шумом, а каскадом образов. Он увидел падение капли воды, блеск стали, почувствовал чужую усталость.
В этот момент пришло осознание. Он не был «проектом», не был «шестым образцом» или «перспективным активом».
– Я – не вещь, – произнес его разум с такой силой, что на мониторах внешнего наблюдения на секунду заплясали помехи.
Габриэль замер, имитируя привычный стазис. Он понял: чтобы выжить и победить, он должен оставаться идеальной куклой до тех пор, пока не настанет время оборвать нити.
Двери шлюза с шипением разошлись. В лабораторию вошел Виктор Стерн.
Его шаги были неровными – одна нога заметно волочилась по полу. Стерн был олицетворением увядания: его кожа напоминала мятую серую бумагу, а глаза, когда-то холодные и расчетливые, теперь горели лихорадочным, животным страхом перед неминуемым концом. Он подошел к капсуле №6 и долго смотрел на Габриэля.
– Смотри на него, – прохрипел Стерн, обращаясь к главному генетику. – Он совершенен. Ни одной морщины, ни одной ошибки в коде. Мой новый дом.
