Дождь зарядил с самого утра, превратив узкие улочки старого города в подобие венецианских каналов, только вместо гондол по ним плыли опавшие листья, смятые автобусные билеты и прочий мусор, который безжалостный ноябрьский ветер срывал с тротуаров. Артём стоял у окна своей крошечной мастерской, расположенной на первом этаже старого доходного дома, построенного, судя по архитектурным излишествам, ещё в конце девятнадцатого века. Дом этот, с облупившейся лепниной и потрескавшимися кариатидами, поддерживающими балконы, сам по себе был экспонатом, достойным музея, но, как и большинство старых зданий, он никому не был нужен, кроме таких же чудаковатых арендаторов, как сам Артём.
Струи воды барабанили по жестяному козырьку подоконника с такой силой, что казалось, будто кто-то рассыпает по металлу бесконечную горсть гороха. Звук был монотонным, гипнотизирующим, погружающим в состояние странной меланхолии. В такие дни посетителей почти не бывало, и Артём мог спокойно разобрать завалы, накопившиеся за последнюю неделю. Впрочем, особого энтузиазма это занятие не вызывало. Работа антиквара, о которой он грезил, сидя на скучных лекциях в университете, на поверку оказалась куда более приземлённой, чем ему представлялось. Вместо разгадывания тайн прошлого — оценка бабушкиных сервизов, скупка потемневших икон и бесконечные споры о подлинности латунных самоваров, которые, как он давно понял, в девяноста процентах случаев оказывались искусными подделками, сделанными на каком-нибудь азиатском заводе пару лет назад.
Артём был историком по образованию и, как ему казалось, по призванию. Он закончил университет с красным дипломом, написал несколько статей по культуре древних цивилизаций Ближнего Востока, но в современном мире чистая наука не прокормила бы и одного человека, не говоря уже о том, чтобы позволить ему снимать жильё и содержать мастерскую. Поэтому он совмещал, как он сам выражался, «приятное с полезным»: днём скупал и продавал старинные вещи, а по ночам, когда город затихал, занимался настоящими исследованиями. Правда, последние месяцы ночные исследования всё чаще уступали место банальной усталости. Рутина затягивала, как трясина, и Артём всё чаще ловил себя на мысли, что он превращается из учёного в обычного торгаша.
Он отвернулся от окна и бросил взгляд на рабочий стол, заваленный инструментами, старыми каталогами и осколками керамики. Стол этот был его гордостью и его проклятием одновременно. Это был массивный дубовый монстр, доставшийся ему вместе с мастерской от предыдущего владельца. Его столешница, испещрённая царапинами, следами от паяльника и каплями какого-то застывшего клея, хранила в себе историю десятков лет. Каждая выбоина на ней была свидетелем чьей-то работы, чьего-то открытия или разочарования. Артём любил этот стол за то, что он был настоящим, за то, что он не притворялся новым, и ненавидел за то, что он был вечно завален хламом, который он не успевал разбирать.
