1914
Колеса старой телеги скрипели так, что заглушали и треск пламени, пожирающего остатки деревянных хат и конюшен, и крики детей, и громогласные возгласы черных воронов, клевавших обгорелые трупы мужиков и лошадей. Мерный ход повозки, в которую был запряжен взмыленный, посеченный шрапнелью жеребец, не привлекал внимания солдат в разномастных серых кителях.
Седовласый кучер с белым бельмом на правом глазу лишь причитал, то про себя, то вслух: «Сейчас, Егорка, сейчас, выйдем, Бог поможет. Всегда помогал, и сейчас поможет. Как такое допустили… Это за грехи наши наказание нам такое… Ты главное не смотри, не слушай, и не запоминай. Хотя как такое забыть…»
Егорка лежал лицом к небу, и видел, как снег, хлопья которого падали на края старой отцовской телеги, не таял, а окрашивал края повозки в серое. В замутненном лихорадкой разуме пронеслась мысль «откуда снег, еще урожай не собирали даже?». Некоторые крупные хлопья, будто горели, светились в воздухе, но при приближении к телеге, гасли и падали на края и подгнивший дощатый пол. От скрипа колеса, которое отец неделю как просил промазать маслом, в ушах стоял писк. Запах был странный, Егор никогда такого не чувствовал. Пахло ржавым железом, паленой шерстью, навозом и горелым хлебом. От этого смрада к горлу подступала тошнота, но пустой желудок томно тянуло, а рана на плече, которую наспех перевязал кумачовой тряпкой отец, саднила и пульсировала. Странный снег кончился, и скорость телеги заметно увеличилась, скрип стал невыносимым, он врезался в уши, словно каленая сталь в воду. Рана стала пульсировать еще сильнее. Стоны Егора отец не слышал, но провидению была небезразлична его судьба.
Отъехав от родного, разоренного неизвестными солдатами села, кузнец Алексей, свернул по полевой дороге в сторону Отшиба и остановился. Убедившись, что никто его не преследует, снял выструганный деревянный крест с грязной, пропитанной кровью рубахи, прилипшей к краям раны, и положил его на грудь сына.
- Ничего, Егорка. Сколько раз тебе говорить, затвор держать крепче надо, а в кузне, там же куда не глянь, везде либо остро, либо ошпарит… За это меня Боги и наказывают, и мать не уберег... И Котька… Жив не жив… Не злись хоть ты на меня, а рану сейчас… Терпи… Потерпи Егорушка… - отец, не отрываясь от вожжей и сосредоточившись на дороге, побаиваясь, неловко и неуверенно отпустил одну руку от вожжей, и небрежно затянул повязку на плече сына, на лбу у него проступила холодная испарина, бледное лицо первенца безмятежно смотрело сквозь лихорадочную пелену.
