1.
Я умер.
Просто вырубился, как старый холодильник в съёмной хате. Конец истории, которую я когда-то жил с каким-то дурацким удовольствием. Ни бабла, ни семьи, ни ребёнка — ничего не нажил. Только воспоминания и пара шрамов на душе. Жил одним днём, будто ещё до рождения мне кто-то сунул в руку инструкцию: «Не лезь в ипотеку на сто лет, лох. Всё равно не успеешь выплатить».
Каждый раз после вечеринок я лез в кошелёк и видел там жалкие копейки. Становилось грустно. Счастье, блядь, действительно продаётся на развес. Но грусть проходила быстро — воспоминания о том, как мы ржали до слёз под дешёвый алкоголь, были в сто раз ярче, чем заваривание третьего чая из одного пакетика и выскребание ложкой остатков сахара со стенок банки.
Раньше я думал о смерти, как все нормальные идиоты. Представлял себе пафосные версии. А оно получилось по-бытовому и по-идиотски. Ни боли, ни красивого финала. Лежу на холодной земле, штаны мокрые от собственной мочи, которая давно остыла. Прохожий пытался меня разбудить, орал в телефон: «Человеку плохо!» Ошибся, дядя. Мне сейчас пиздец как хорошо. Завтра тебе на работу, а мне — никогда.
И вот в этой мёртвой тишине, пока тело остывало, в голове полезли воспоминания. Яркие, будто вчера было. Только теперь я вижу то, чего маленький я не понимал.
_____________________________________________________________________________
Детский сад стоял между сопок в забытом богом посёлке. При Союзе тут жизнь кипела, а сейчас доживают те, кто привык, кто не смог свалить и кто решил, что лучше быть крутым в деревне, чем лохом в большом городе. Мне тогда было не с чем сравнивать. Посёлок казался огромным миром.
В нашей тусовке все уже тогда были до жути разными. Девочки в три с половиной года получали первые инструкции от мам: «Мужик должен». Уступи место, пропусти вперёд, не дай сдачи. Мы, пацаны, кивали и принимали правила игры, не понимая, что это первый урок человеческой хуйни, который будет работать всю жизнь.
А когда одна мелкая бешеная сука начинала дерзить, обзываться и лезть с кулаками — мы стояли в полном ступоре. Бить девочек нельзя. Даже если она реально заслуживает по ебалу. Взрослые улыбались и говорили «девочки — они такие». Уже тогда я видел эту глупость, но не мог назвать её своим именем. Эта тварь вырастет и будет пользоваться индульгенцией всю жизнь. Рано или поздно кто-то не выдержит и влепит. А потом того парня накажут. И она опять останется «правой». Классика.
Среди пацанов тоже хватало уникумов. Некоторые уже в садике были конченными задротами — загонялись какой-то хернёй так, что даже нам, детям, становилось неловко. Все мы катали машинки, мечтали быть Человеком-пауком или Бэтменом, но нормальные пацаны изучали мир руками: ломали, строили, дрались, мирились. А эти... уже тогда репетировали свою будущую серую жизнь за монитором.
