писалось: конец февраля 2065 · материалы: 18 · 19 · 14 · лаб. 2037 · 2
Можно начать с проекта «Прометей»: с первых совещаний в Комитете, с момента, когда Михаил Игнатьевич Пофрейн впервые произнёс слово «Антропоф» в присутствии людей, от решений которых зависело финансирование. В архиве сохранилась стенограмма того заседания. Сухая, протокольная, но даже сквозь казённый язык пробивается напряжение. Пофрейн говорит о «новой демографической единице», о «решении проблемы трудовых ресурсов». Члены Комитета задают вопросы осторожные и прагматичные: «А они не выйдут из-под контроля?», «А как на это посмотрит Церковь?», «А сколько это будет стоить?». За всеми этими вопросами, если вслушаться, стоит один, невысказанный: вы понимаете, что вы затеваете?
Концепцию Пофрейн представил в закрытом порядке ещё в ноябре 2022-го, и проект получил кодовое название «Прометей». Официальный старт дан 15 марта 2023 года: Институт биоинженерии имени Вавилова получил финансирование. Дата как дата. Никто не знал, что она открывает.
Можно начать с «Альфы-7»: с ровной линии на мониторе, которая означала, что мы снова ошиблись и что цена ошибки измеряется не в рублях и не в трудоднях, а в чём-то, для чего у нас до сих пор нет адекватного названия. Отчёт лаборатории за март 2037 года описывает инцидент с леденящей душу техничностью: «На 40-й день инкубации, в момент предполагаемого перехода на лёгочное дыхание, зафиксировано прекращение электрической активности ствола мозга. Вскрытие показало микроскопический сбой в системе синхронизации тканевой сборки, вызванный отказом конденсатора С47 в блоке управления». Конденсатор. Копеечная деталь. Цена жизни.
Конденсатор. Я знаю этот номер. «Альфа-7». Как клеймо. Мы не первые, кто должен был жить. Кто-то умер до нас. И мы не знаем их имён.
МУРКА
Можно начать с 12 апреля 2042 года, 06:47. Первый жизнеспособный прототип открыл глаза в модернизированной «Оке». Ему было три часа от роду, когда он впервые сфокусировал зрение. Пофрейн наклонился над инкубатором. Прототип посмотрел на него, и Пофрейн отшатнулся на полшага. Грачин, стоявший рядом, рассказывал об этом спустя семнадцать лет, в марте пятьдесят девятого: во взгляде не было ни благодарности, ни страха. Там был вопрос. Холодный, спокойный, нечеловечески прямой.
Услышать его было нельзя. Вопрос ещё год не имел слова. Первого не показывали чужим: он рос в «Оке», набирал вес, учился различать голоса. Вопрос жил в нём без слова и ждал.
Ровно через год, 12 апреля 2043-го, в лабораторию привели Елену Сергеевну Громову. Ей предстояло стать куратором. Она не философ, не политик, не аналитик. Та, кто пела нам «Колыбельную», когда мы были совсем маленькими, и плакала, когда мы уходили. Дневник хранится в архиве Института Биоэтики, закрытый фонд. Открывается записью того дня: «Сегодня мне показали ЕГО. Первого. Л-2042-0001. Такой маленький, белый, с огромными зелёными глазами. Михаил Игнатьевич сиял, как начищенный самовар. Гжегош Алексеевич стоял в стороне, хмурый, и молчал. Я подошла к инкубатору, он повернул голову и посмотрел на меня. Не как младенец — осмысленно. Оценивающе. У меня мурашки по спине. Я улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ». Запись заканчивается признанием: «Господи, помоги мне. Я не знаю, что я делаю». Она не знала. Никто не знал. Но она осталась.
