Глава первая. Острый шпиль в сердце бала
Говорили, что в этом сезоне само небо решило испытать терпение высшего света, послав на землю такую невыносимую духоту. Но те, кто стоял в огромных, распахнутых настежь дверях бального зала королевского дворца, знали: духота эта родилась не под солнцем. Она исходила от сотен разгоряченных тел, от дыхания, смешанного с пудрой и духами, от пламени тысяч свечей, что дрожало в хрустальных подвесках люстр, похожих на перевернутые ледяные деревья. И в самом сердце этой сверкающей, душной, напряженной вселенной, подобно острому шпилю, вонзенному в рыхлую плоть праздника, стояла она — леди Изольда.
Ее появление, как и всегда, не было простым прибытием. Это было утверждение. Двери, казалось, распахнулись не перед ней, а из-за нее, подчиняясь не рукам лакеев, а одному лишь движению ее подбородка. Шепот, этот вездесущий зверь, обитающий под сводами любых собраний, сначала захлебнулся, а потом взвыл с новой силой, рассыпаясь на сотни ручейков: «Принцесса… Изольда… Капризная…» Последнее слово, самое хлесткое, передавали из уст в уста с особой, чуть боязливой жадностью, словно пробовали на язык запретное лакомство.
Она замерла на верхней ступени короткой лестницы, ведущей в паркетное море зала, и это мгновение остановки было просчитано до удара сердца. Она позволяла себя разглядывать. И было на что посмотреть. Платье принцессы, вопреки моде на воздушную пастель, было цвета грозового неба над морем — глубокого, почти черного синего, который вспыхивал и переливался серебряными искрами при каждом вздохе. Никаких цветов, никаких бантов, только этот бездонный цвет и каскад бриллиантов, стекавший по ее шее и обнаженным плечам холодным, колючим светом. Черные, как смоль, волосы, уложенные в высокую, немыслимо сложную конструкцию, венчала маленькая диадема — три сапфира, похожих на застывшие слезы разгневанного бога. Она была прекрасна так, что это причиняло почти физическую боль, была прекрасна надменно, вызывающе, не оставляя места ни для умиления, ни для простого человеческого тепла.
Группа молодых девушек, жавшихся к колонне, увитой гирляндами из живых роз, отреагировала на это видение синхронно, словно стайка экзотических птиц, потревоженных в своей клетке. Леди Маргери, рыжеволосая красавица с лицом херувима и душой ростовщицы, скривила губы, поправляя и без того безупречно лежащий локон.
— Боже, она снова надела это платье, — прошелестела она, и в ее голосе яд мешался с неподдельным отчаянием. — В прошлый раз она была в нем же на приеме у посла. Неужели у нее нет ничего другого?
