ПРИГЛАШЕНИЕ К РАЗГОВОРУ
Прежде чем перевернуть страницу, остановись.
Эта книга — не развлечение. Не тот случай, когда можно читать в метро, заедая чипсами, и забыть к следующей станции.
Здесь нет героя, который спасёт мир. Здесь нет злодея, которого можно ненавидеть. Здесь нет любви, которая победит всё.
Зато здесь есть — понимание. А понимание, скажу тебе честно, это самая тяжёлая ноша. Потому что, поняв, ты уже не сможешь сделать вид, что не понял. А делать вид — это, между прочим, основа всей нормальной жизни.
Если ты ищешь, как убить вечер, — закрой книгу. Поставь её на полку. Пусть пылится. Может быть, через десять лет ты её откроешь снова. И тогда — возможно — будешь готов.
А если остался — позволь мне рассказать тебе, как эта книга пахнет. Не сюжет. Сюжет я тебе не расскажу, потому что сюжет здесь — как скелет: он есть, но ты его не видишь, пока не снимешь кожу. А снимать кожу с книги на первой странице — это, знаешь ли, негигиенично.
Я расскажу другое. Что ты будешь чувствовать. Не головой. Телом. Потому что эту книгу читают не глазами. Эту книгу читают носом, кожей, тем местом за грудиной, которое сжимается, когда кто-то говорит правду, а ты ещё не понял, что она правда.
Тебе будет пахнуть манной кашей. Той самой, с пенками, которую варят на кухне в шесть утра, и окно запотело, и кто-то помешивает ложкой, и ложка стучит о край кастрюли — тук, тук, тук, — и этот стук — единственный звук в мире.
Тебе будет смешно. До слёз. До того момента, когда ты хохочешь и вдруг понимаешь, что то, над чем ты хохочешь, — это не шутка. Это правда. Которую можно сказать только так. Потому что если сказать иначе — ты заплачешь.
Где-то в санузле будет хохотать старуха. Ей восемьдесят лет. Или тридцать два. Она не помнит. Она помнит только, что бабочки в животе превратились в спазм. И это было хорошо. Очень хорошо. И ты поймёшь, что духовное освобождение пахнет не ладаном.
Тебе будет слышен стук каблуков. Дробный. Частый. По доскам. И голос — молодой, звучный, баритон — будет орать: «Самолёт летел — колёса стёрлися!» А кто-то рядом перекрестится. Кто-то икнёт. Кто-то запустит алгоритм перебора версий. А тот, кто танцует, будет в пижаме. В шёлковой. С полоской пены на щеке. И ему будет всё равно. Потому что тело хочет танцевать. Семьдесят лет не хотело. А теперь — хочет.
И ещё. Тебе будет холодно. Не от ветра. От того, что кто-то приложит к твоей ладони монету, которая столетиями лежала в чужом кармане. Холодную. Тяжёлую. С привкусом чужих пальцев. И ты не сможешь её положить обратно. Потому что она уже твоя. И ты не захочешь. Потому что в этой монете — чья-то жизнь. Которая была до тебя. И будет после.
