1
Ян не допил кофе. Телефон вибрировал на столе: «Синтезис. 9:00».
Он допил холодным. Лимоны закончились три дня назад. Покупка лимонов означала признание: он остаётся в этом городе. Принимает работу у людей, которые не спросили, почему его выгнали из ВОЗ, не поинтересовались, как умерла дочь.
В зеркале — лицо, которое он перестал узнавать. Тридцать часов сна за неделю. Тёмные круги под глазами — цвета той гематомы, что оставила Эвелина, упав с велосипеда в шесть лет. Мигрень долбила в виски — ритмично, словно пальцы в дверь. В пике боли он всегда слышал её голос: Беги, Ян. Она говорила это в больнице, в последние часы — когда слова рассыпались на звуки, а звуки вырывались из тела, которое уже не слушалось.
Такси приехало за семь минут. Водитель молчал — напряжённо, слишком напряжённо для обычного утра. В салоне пахло хлоркой. Сиденья вытерли недавно, тряпкой, которая не отжималась должным образом. На приборной панели лежал потрёпанный номер «National Geographic» со статьёй о зомби-вирусах в природе — кто-то заложил страницу с муравьями-кордицепсами.
Ян открыл окно. Ноябрьский воздух — с привкусом гари, не дымка, а что-то ближе, химическое. На горизонте — густое облако, не похожее на туман.
— К «Синтезису».
— Все туда едут. — Водитель повернулся. На запястье — клеймо, якорь, старое, побелевшее. — Как муравьи. Чуют, где тепло.
— Вы учёный?
— Вирусолог.
— Значит, знаете, что такое изоляция.
Ян посмотрел в окно. Ещё неделю назад этот район был обычной окраиной: школа с пристроенным спортзалом, пекарня на углу, старуха, торгующая цветами у перехода, всегда одна и та же лейка с водой для букетов. Теперь окна школы заколочены досками с гвоздями, торчащими наружу — не для защиты изнутри, а от чего-то снаружи. Пекарня сгорела дотла, остался только вывесочный короб с обугленными буквами «Хлеб», которые всё ещё читались, потому что не горели так, как должны были. Старуха исчезла. На тротуаре осталась только перевёрнутая лейка и несколько стеблей хризантем, втоптанных в грязь — уже не цветов, а мусора.
— Когда началось?
— Тихо. — Водитель не поворачивался, говорил в лобовое стекло. — Сначала объявили карантин в порту. Три дня. Потом закрыли школы. Потом перестали ходить автобусы. Потом сказали: оставайтесь дома. Потом перестали говорить, что делать. — Он пожал плечами, жест неуверенный, обучившийся, не свой. — Люди привыкают ко всему. Даже к концу света. Особенно если конец медленный.
Они ехали мимо пустыря с палатками. Люди в синих масках, не медицинских, а каких-то других, с клапанами, с фильтрами, с запахом резины. Знак на колючей проволоке: «Карантинная зона. Грипп птиц».
